Саша знал, что стоит снять защитные очки, и эти брызги сразу потускнеют, превратятся в грязь, он знал, что погаснет малиновое свечение шва и что чем он незаметнее будет тогда, тем лучше… Билось в руках тугое, ровное пламя, и приплясывала вокруг ванночки расплавленного металла присадочная проволока.

В этой работе незаметно пропадало время. Казалось, только взял он в руки горелку, а вот уже — он обернулся — подручный показывал на время — пора обедать.

Вздохнув, Саша выключил горелку. Пламя хлопнуло и погасло.

Трудный был этот день для Юрия, но труднее всего пришлось ему в обед. Когда он сидел в прорабском вагончике, разговаривая с Зиной, туда вошла Катя.

— Пап! — сказала она и, быстро оглянув Зину, чуть покраснела. — Мне поговорить с тобой надо.

— Поговорить? — Юрий хмыкнул. — Ну спасибо и за это.

— Папа! — Катя покраснела еще гуще. — Я серьезно говорю, папа.

Юрий снова хотел сказать что-то насмешливое, но тут Зина вдруг спохватилась, что позабыла отнести в управление приказ.

— Ой-ей-ей! — воскликнула она, схватившись за голову. — Да чего же я сижу-то, дура, с вами.

Она торопливо оделась и, схватив со стола папку, вышла.

Катя проводила ее внимательным взглядом и, только когда захлопнулась за табельщицей дверь, повернулась к отцу.

— Пап! — дотрагиваясь пальцем до рукава его куртки, спросила: — А она — кто?

— Табельщица наша… — Юра пожал плечами.

Катя вздохнула.

— Я от мамы письмо получила… — сказала она.

— Сегодня?

— Почти сегодня. — Катя снова чуть покраснела.

— Это которое ты мне неделю назад показывала?

— Ну не все ли равно? — Катя обиженно передернула плечами. — Ведь все равно от мамы и недавно.

Юра чуть усмехнулся.

— Ты бы матери-то о женихе написала, — медленно проговорил он. — А то неудобно как-то. Я что? На меня наплевать. А матери — напиши.

— Я написала, — сказала Катя и снова покраснела.

— Глупая ты… — Юрий вздохнул. — А жить где будете?

Катя несмело улыбнулась.

— У дяди его, — ответила она. — Вначале у дяди, а потом комнату дадут в доме гостиничном, а там, глядишь, и очередь на квартиру подойдет. Он сороковым записан.

— Сороковым?! — Юрий усмехнулся. — Я уже два года первый, а где живу? А он — сороковым…

— Ну папа! — Катя ласково провела рукой по его щеке. — Разве в этом дело, папа? Многие так живут. Пока это.

— Живут. — Юрий высоко поднял левую бровь. — Рано тебе замуж. Пойми ты — рано. Вот смотри… — И он снова полез в карман, где лежала завернутая в полиэтиленовый пакет газета. — Ты сама почитай.

Катя, опустив голову, заплакала.

— Ну что ты, доченька, что ты? — отец начал ее успокаивать. — Закончи институт и выходи. За кого хочешь. А пока, пока погуляйте без глупостей…

И он погладил Катю по голове, стараясь не смотреть в ее плачущее лицо.

Как раз в это время в вагончик вошел Павел Сергеевич. Его утренний гнев уже стих, настроение поднялось: он только что вернулся с совещания, на котором отмечали его участок как первый, перешедший на новую систему организации строительных работ. И Павлу Сергеевичу хотелось замять утреннюю резкость даже по отношению к Очкареву.

— Что это за слезы? — стягивая перчатки и дуя на пальцы, спросил он. — Нельзя плакать.

— А ты что? — повернулся он к Очкареву. — Ты чего голову повесил? Пустяки это, братец! В строительстве и не такое бывает. Заваришь через недельку образцы, и восстановим разряд.

Он улыбнулся Кате, уже переставшей плакать, и прошел в свой кабинет.

— Пошли! — уголок Юриного рта дернулся. — Пошли отсюда.

— Пап! — уже на улице, глядя на отца расширившимися глазами, сказала Катя. — Папа, тебя с разряда сняли, да?

Юра опустил голову.

— Сняли… — тихо проговорил он и сбоку взглянул на дочь. Вот сейчас, сейчас он по-настоящему ощутил, что произошло.

— Сняли — так и поставят! — злым голосом выкрикнул он. — Никто, кроме меня, эту трубу варить не будет!

Он взглянул на дочку и словно бы споткнулся о ее глаза.

— Па-ап! — побелевшими губами прошептала она. — Что с тобой стало, папа?! Ты же ведь был совсем другой, совсем другой…

И погасла тогда вся злость и обида в Юриной душе. Хотел он еще что-то сказать, но запала уже не хватило, сморщился он всем лицом и, махнув рукой, быстро зашагал к дому.

Саша снова покрутил кислородную ручку — пламя горело по-прежнему копотно и грязно. Крупные хлопья сажи, медленно покачиваясь, плыли в воздухе. Кислорода не было.

Внимательно осматривая шланги — не порвались ли где? — Саша вылез из подвала. Так он и добрался до кислородного баллона. Там, возле вентиля, синела в снегу выдутая газом дорожка. Спустили газ. Газа в баллоне было совсем немного, но на час работы еще бы хватило. А теперь сиди — жди. Проклиная на все лады неизвестных шутников, Саша поплелся к прорабскому вагончику — может быть, там удастся выклянчить что-нибудь.

Там, за тоненькими сосенками, голубел еще один вагончик, в котором находился склад материалов.

Саша толкнул дверь и остановился на пороге — в лицо ему ударил густой запах портянок.

— Проходи! — закричал на него «солдат» — хозяин вагончика. — Закрывай дверь, малина зеленая! Не лето!

Разувшись, он сидел возле печурки и сушил портянки.

— Ты чего хочешь, чтобы я простудился, да?

Саша посмотрел на него и захохотал.

— Ты простудишься! Сидишь, как крот в норе, — сказал он, закрывая дверь. — Кислород-то будет?

— А ты чем дышишь?

— Портянками я твоими дышу! — отрезал Саша и, хлопнув дверью, вышел на улицу.

Выйдя из каптерки, Саша уселся на пустом ящике. Снова разошлись тучи, и снова — весеннее — припекало солнце. С крыш вагончиков капало. Снег таял и на ветках сосенок — они стояли с маслянистыми от сырости стволами. Пахло хвоей и талым снегом.

Сразу за каптеркой сосенки круто сбегали вниз, в небольшую лощинку. В лощинке было что-то очень знакомое. Саша подумал и решил, что, пожалуй, она похожа на ту самую лощинку, в которой он после окончания курсов сварщиков сидел и варил кронштейны для кухонных раковин.

Работа, была нехитрая: разрезать полосу, прожечь дыры, приварить на концах две трубки…

Тогда стояла осень.

Хвоя на соснах желтела и падала на песок, укрывая его темно-рыжим, тяжелым от сырости одеялом. Моросили дожди. Одежда промокала насквозь, и Саше казалось, что сырость проникает внутрь. Мышцы становились вялыми; казалось, все позабыли про него, было обидно и скучно.

Варил тогда Саша совсем плохо и ни с какой другой работой, наверное бы, и не справился. На душе было нехорошо.

Возле вагончика, в снегу, что-то темнело. Насвистывая, Саша встал и направился туда. Черт возьми! Это же те самые кронштейны. Сваленные в кучу, они проглядывали сейчас из-под оттаявшего снега. Гм… Не пригодились…

Усмехнувшись, Саша выковырял один из них носком сапога. Ну да… Точно! Они! Только железные пластинки уже успели покрыться бурой ржавчиной, а оцинкованные трубки позеленели. Впрочем, откуда же те? Тогда управление участка находилось совсем в другом месте, да, небось на его месте уже стоит какая-нибудь многоквартирная домина. И живут там люди. И конечно, сваренные Сашей кронштейны давно пошли в дело.

Саша вздохнул.

Сейчас, когда он встал возле угла вагончика, ему насквозь была видна лощинка. Там, внизу, сидел парень и курил. Парня этого Саша немножко знал. Он недавно окончил курсы сварщиков и пришел на участок.

«Вот где баллон можно взять!» — мелькнула в голове мысль.

С этим он и спустился в лощинку.

— Варишь? — подходя к парню, спросил он.

— Варю… — ответил тот равнодушно и стряхнул с сигареты пепел.

— Кронштейны варишь? — Саша остановился, разглядывая трубки.

Парень пожал плечами.

— Почем я знаю?

Саша усмехнулся. Такой разговор был ему на руку.