Сейчас тоже так. В жизни так. Что-то пропустил, зазевался, и все — уже не ты властен над своей жизнью, не ты распоряжаешься ею, а кто-то другой — недобрый.

Юра вздохнул и остановился, — дальше земля уходила обрывом вниз. Там, в глубокой лощинке, среди кустов извивалась черная лента реки.

Юра и сам не заметил, что обошел город почти кругом.

За стволами деревьев что-то мерцало вдалеке, и Очкарев направился туда.

Это был костер. Его жгли демобилизованные. В прокопченном до черноты котелке они варили чай.

Верховодил тут Ибрагимбеков.

— Садись, друг! — предложил он и подвинулся у костра, освобождая место.

Юра бездумно присел рядом, в светлый и теплый от костра круг.

Ибрагимбеков, оглянув Юру, снова занялся своим делом: ломал руками сухие ветки и подкидывал их в костер.

— А мы о родине разговариваем! — сказал Ибрагимбеков, задумчиво разглядывая пламя. — Ведь это хорошо: смотреть на огонь, гаварыть о родине, а?

Очкарев ничего не ответил.

Он смотрел на пламя костра, и ему было спокойно и тепло. Не хотелось даже шевелиться.

— Да! — снова раздался гортанный голос Ибрагимбекова. — Я позабыл! Это же тебе, друг, пасылка!

Он хлопнул себя по карману и вытащил оттуда письмо.

— Это письмо! — сказал он. — А еще свитэр! Он в казарме остался. Завтра на работу прынесу!

Юра торопливо разорвал конверт.

Письмо было от жены.

Ибрагимбеков чуть отодвинулся, чтобы не смотреть, как читает Юра письмо. Он полулежал сейчас у костра, и неровные отблески света играли на его лице.

— Что? — спросил он, когда Юра, дочитав, засунул письмо в карман. — Хорошие новости, да?

— Нормальные, — коротко ответил Юра.

Саша все точно высчитал. Перед сном он поставил будильник на половину седьмого, чтобы перед работой успеть поговорить с Павлом Сергеевичем о переводе в другую бригаду. Здесь — это он решил твердо — он больше не останется.

Это решение как-то само собою пришло, когда он возвращался из Ручьев от дяди. Собирался он пойти туда вместе с Катей, но вместе не получилось, ладно, в другой раз… Извиниться все-таки зашел. Может, и не только чтобы извиниться. Хотелось все-таки поговорить и о том, что случилось.

Дядя, как всегда, сидел на кухне и вырезал что-то из чурбака, Саша так и не разобрал — что.

— Подарок вам! — пояснил дядя и засмеялся. Только после его слов угадал Саша в чурбаке очертания люльки, похожей на лодку.

— Сейчас все на деревянных кроватях спят. — Дядя чуть улыбнулся. — Пускай внук тоже, как все добрые люди, устраивается.

Хотелось посоветоваться Саше, хотелось… И может, и посоветовался бы, рассказал бы все, снова бы, как тогда, осенью, спросил бы, что делать, как дальше жить.

Но это «как тогда» и остановило его. «Как тогда, как тогда…» — пробормотал он и, поерзав на стуле, встал. Но это тогда. Сейчас надо было самому решать.

Хороший человек дядя. И понимает все, посоветовать хорошо может, и главное — это Саша, только прощаясь, понял — не любопытствует, не лезет в душу. Даже и не спросил, почему не пришли.

— Дела просто такие, — пожав ему руку, промямлил Саша. — Дела… Дела не пустили. Извини.

— Ну да! — легко согласился дядя. — Дела, как сажа бела. Что я, не понимаю, что ли? Думать, конечно, надо.

И, засмеявшись, ушел в дом.

Только возвращаясь назад через лесочек, Саша догадался, почему не стал он откровенничать с дядей.

«Вот если бы не было этих трех лет… Тогда да… А сейчас надо самому думать!»

Будильник он поставил на половину седьмого. Но он зазвенел около пяти.

Саша вскочил. Спросонок, ориентируясь только по свету в окнах, он догадался, что еще слишком рано.

И точно: будильник держал в руках Мишка. Он подкручивал его завод.

— Ты этого? — Саша покрутил пальцем у виска.

— Ш-ш-ш! — Мишка прижал палец к губам. — Смотри, что у меня есть. — Он отставил будильник и распахнул полу пиджака — там, из внутреннего кармана, торчало горлышко бутылки.

Саша снова забрался в кровать.

— Слушай! — спросил он. — У тебя есть совесть, а?

— Да не злись ты! — Мишка сел на кровать, рядом. — Не злись. Я ж тебя не просто так разбудил. Я поговорить хочу, а ты рычишь, как нелюдь!

Нет, на Мишку просто невозможно было сердиться. Саша встал и начал одеваться.

— Ну вот! — обрадовался Мишка. — Вот это уже по-товарищески.

Он включил свет и, пока Саша одевался, достал из тумбочки стаканы, открыл бутылку.

— Не! — Саша прикрыл ладонью свой стакан. — Мне не лей. Я не буду. Ошалел ты, что ли?

— Ну вот, здрасте! — возмутился Мишка. — Что я, алкоголик, что ли, чтобы одному пить. Давай за компанию.

— Не хочу, — твердо сказал Саша, и Мишка вздохнул. По опыту он знал, что уговаривать Карнаухова бесполезно.

— Нехороший ты человек, Карнаухов, — горестно проговорил он, пряча бутылку в шкаф. — Не компанейский. Я вон за компанию с тобой, может, жениться решил, а ты выпить не хочешь.

И он печально покачал головой.

— Что?! — От изумления брови у Саши полезли вверх, спрятались под густыми волосами на лбу.

— Ничего, — пробурчал Мишка. — Жениться надумал.

— Ну так что ж? — Саша сел за стол, внимательно оглядывая Мишку. — Поздравляю…

— А чего поздравлять? — обиженно проговорил тот. — Ты выпей лучше за компанию. Посиди, посоветуй.

— Отстань. Опять ты за свое. — Саша засмеялся. — На этой женишься, которая вчера у тебя сидела, да?

— На ней… Ты-то как думаешь: жениться или нет?

— Не знаю… — искренне ответил Саша. — Ты смешной какой. Кто же это, кроме тебя, знать может?

— Никто, конечно, — вздохнув, согласился Мишка. — Я сам знаю, что никто. Она вообще-то ничего… Хорошая такая девушка. Только вот, понимаешь, как-то странно все равно. Я — и женюсь. Сейчас ведь я свободен, куда хочу, туда и еду. Ведь хорошо: захотел и поезжай. А тут уж все.

Саша усмехнулся.

— Да брось ты, — сказал он. — Хотеть-то ведь тоже уметь надо. И хватит уже! Ложись!

Когда Саша проснулся снова, было уже половина восьмого. Идти было уже поздно и опять-таки — еще рано. Нужно было дождаться, пока сварщики разойдутся от прорабского вагончика. Встречаться с ними не хотелось.

Он успел напиться чаю, приготовив его с помощью комнатной «атомной электростанции» в пол-литровой банке, а стрелки часов словно бы и не сдвинулись с места.

Подперев кулаком щеку, Саша сидел за столом и прислушивался к звукам, доносившимся из коридора. Вот загремела ведрами уборщица, вот она остановилась, разговаривая с вахтершей.

И снова Саше показалось, что так когда-то уже было… Он наморщил лоб и наконец-то вспомнил. Ну да… Это было летом, солнечным утром. Он сидел и пил вот так же чай, когда к нему неожиданно зашел Очкарев. Он тогда тоже сидел и говорил о том, что хочется уехать, хотя ехать и некуда. Но тогда все было совсем по-другому. Они пошли потом на работу, и, в общем-то, весь день Саша чувствовал себя как-то праздничнее, чем обычно. Они хорошо тогда говорили о хотении уезжать… Ощущение праздника длилось весь день. Тогда казалось, что так будет всегда. Саша вздохнул: тогда у него не было еще ни одного врага.

В это время в дверь постучали.

«Юра? — удивленно подумал Саша, и что-то неприятно засвербило в груди. — Ну зачем?»

— Войдите, — сказал он.

Дверь открылась. На пороге стоял комендант — отставной инструктор по пожарной безопасности.

— Не застанешь вас никогда, — недовольно сказал он и направился к столу. — Я списки женатиков составляю… Ты как?

— Заявление уже подал. — Саша вздохнул. Все шло так, как он и хотел, но почему же тогда словно оборвалось что-то внутри, как в вагончике, в котором после ухода сварщиков он остался один.

«Ну да, да… — сообразил он. — Ну конечно же, уйти легче, чем остаться… Конечно же, легче… Но ведь это значит — убежать… А почему? Нет уж!» И как только были додуманы эти, такие простые и такие трудные мысли, Саша сразу же догадался, что это они и мучили его вечер, ночь, утро… Он быстро взглянул на часы. До начала работы оставалось шесть минут.