Но как только гасился свет, заранее лежа на левом боку, чтобы уткнуться носом в спинку дивана, мальчик отдаваться на волю течения своих мыслей. Эти ночные размышления облекались в пленительную для его сердца форму. Мальчик думал: «Надо рассказать Саше!» Казалось, что стоит только суметь объяснить, как он ее любит, и тогда Саша непременно ответит на его любовь.

Мальчик не мог уснуть. Как ему хотелось встать и записать эти фразы, рожденные его душой и разумом, сливавшимися ночью воедино, — он по горькому опыту знал, что наутро не сможет связать и двух слов, потеряет нить, потянув за которую он распутал бы этот волшебный клубок… но было стыдно встать среди ночи: что бы он сказал разбуженным родителям?

Мальчик начинал чувствовать сердце и, как бы отворачиваясь от своих мыслей, ложился на другой бок… И здесь, уже зная, что будет дальше, я могу оставить в покое мальчика, поставив наконец многоточие…

День начался таким тихим и ласковым, будто на дворе стоял июнь. Василий стал делать что-то по хозяйству, но бросил, спустился к прудику и уселся на мостик, свесив голые ноги в воду. Тут он и почувствовал, что весна и лето далеко позади, а вода холодная, засыпающая.

У Василия был день отгула, и дома всегда нашлись бы дела, но последнее время он замечал в себе не то чтобы нежелание их делать или леность, а что-то другое. Он и дома любил оставаться один и тогда ложился на диван или сидел в кухне у окна и думал. О чем именно думал, если бы спросить невзначай, Василий бы не ответил. Но про себя знал: думы думает.

Ближе к вечеру он решил обойти свои заповедные грибные местечки. Были они недалеко от дома, минут десять ходьбы, и почти никогда его не обманывали. Хотя сейчас грибы уже отходили.

Василий вышел на лесную дорогу, миновал огороды, перекопанные и заваленные бурой картофельной ботвой, свернул на мостик и тут увидел девушку. Чем-то знакома была она ему. И девушка будто ждала, окликнет ее Василий или нет. И Василий негромко окликнул:

— Алка?..

Она подошла. Ну конечно же, Алка. Только как же она подросла за эти четыре или пять лет! А ведь была тощая, лупоглазая, волосы прилизаны и заплетены в тонкие длинные косицы. А теперь пополнела, похорошела. Одета по-взрослому, волосы остригла.

— Ну дак вот и совсем стали девушкой.

Василий даже смешался немного, начал неловко называть Алку то на «вы», то на «ты».

— Что же ты здесь делаешь?

— Захотелось посмотреть старые места, — ответила Алка.

— А тетка как?

— Умерла тетя Магда два года назад.

— Ах ты… — Василий закачал головой. — Я тетку твою часто вспоминаю.

Василий в самом деле часто вспоминал тетю Магду. Летом комнаты у него сдавались дачникам, как-то в одной из них поселилась тетя Магда с тринадцатилетней племянницей Алкой.

Детей у Василия с Клавдией не было. Иногда ночью Василий ругался с ней, упрекал, что бездетная, и грозился уйти.

Тогда вставала тетя Магда, высокая, величественная женщина лет шестидесяти, и в ночной рубашке до пят шествовала на кухню утихомиривать Василия и вызволять Клавдию. Это хорошо ей удавалось. Она брала Василия за плечо, говорила что-нибудь незначительное: «Хулиганить, Василий, я тебе не позволю». И Василий мгновенно стихал. Слушался он ее и даже побаивался.

Клавдия была на редкость угрюмой женщиной, а низкий лоб и светлые твердые глаза делали ее лицо неприветливым. Работала она в местной больнице акушеркой и ежедневно допекала Василия: «Ты деревенский парень. Каково мне, образованной женщине, с тобой жить?» Василий молчал.

Приехал он к Клавдии из Кондопоги. В один день сорвался и прибыл, хоть ни разу до того не видел ее, и сейчас же на ней женился.

В Кондопоге Василий вырос и жил, оттуда в армию ушел, туда же и вернулся. И была у него Нюша. Даже имя ласковое — Нюша, не то что Клавдия. Наверно, и любовь у них с Нюшей была, по крайней мере потом Василий ни к кому ничего подобного не чувствовал. Сутками не спали: ночь прогуляют, а утром на работу, а после работы опять вместе. Может быть, слишком молодой был Василий, сам не знал, что это и есть любовь, и Нюше не сказал, что любит. Язык не поворачивался. А может, не воспитала мать — женщина суровая, мужа в войну потеряла, про любовь от нее Василий за всю жизнь слова не слышал.

А Нюша однажды неделю странная ходила, говорила недомолвками, вконец запуталась и тогда сказала Василию просто:

— У нас ребенок будет.

Ему бы, дурному, обрадоваться, ведь, не будь этого, он вскоре все равно на ней женился бы. А он растерялся. От растерянности же и брякнул что-то вроде:

— Дак зачем он нам?

А Нюша свое:

— Родится.

Тогда Василий и спросил:

— Может, не обязательно рожать-то?

Нюша покраснела, а волосы у нее белые, в проборе краснота проступает. Посмотрела, с ног до головы взглядом померила и сказала, без ножа отрезала:

— А знаешь, Вася, не расстраивайся, не думай об этом много. Я ведь на мушку тебя брала, посмотреть, что скажешь. Ребенок-то не знаю чей, твой или Мишки Семенова. Так что иди своей дорогой и не оглядывайся.

У Василия в глазах потемнело. Он повернулся и пошел прочь. В армии Василий переписывался с девушкой Клавой — обычные армейские письма и обмен фотографиями. Нашел ее адрес, в тот же день сел на поезд — и к ней.

Через месяц сыграли свадьбу. Василий построил дом. Выписал мать. Она приехала к нему, да прожила недолго — умерла.

Над кроватью Василия и Клавдии висит их свадебный портрет. Оба счастливые, гладколицые, здоровые. Он красив, она под фатой мила.

Здорово тосковал Василий. А Клавдия пела тогда голосом необычайной силы и тембра: «Эх, загулял, загулял да загулял парень молодой, эх, молодой…» Ее низкий, зычный голос слышался на окраине деревни, у спуска к реке, где уже не первый год были заложены каменные квадраты фундаментов, заросшие травой, орешником и малиной, совсем как и жизнь у Василия с Клавдией, недостроенная, запущенная…

Кроме тети Магды и Алки, в тот год на даче жили баба Катя с трехлетним Витьком и художница, которая приходила только ночевать, а целыми днями бродила с этюдником по лесу. Когда Василий скандалил, никто никогда не выходил, кроме тети Магды, хотя в доме просыпались все.

С детьми Василий разговаривать не умел, боялся их и стеснялся одновременно. Да он бы и не придумал, о чем с ними говорить. Просто его неудержимо тянуло к детям.

Вечером, когда Витька укладывали спать, Василий просовывался в дверь и баба Катя звала его. Он садился на табуретку и смотрел.

Сначала Витьку мыли рожицу и руки, потом ноги, потом раздевали и укладывали в кровать. Спать Витек не хотел, поэтому лежал и говорил:

— Витек спит, и ботиночки спят, и подушечка спит… — И вдруг, снизив голос до шепота: — А кастрюлечки не спят…

И он порывался бежать в кухню — проверить, почему не спят кастрюлечки. Тут баба Катя хватала его и снова засовывала в постель.

Постепенно это вошло в привычку. А Василий своим ежедневным присутствием как будто завоевал доверие и права и тоже становился участником игры. Пока доходили до «кастрюлечки», перебирали множество вещей, находящихся в комнате. И Василий, забывшись, начинал подсказывать со своей табуретки:

— Ну дак, а носочки что же, забыл?

Утром обычно Витек натягивал трусики и бежал во двор, крича:

— Баба, баба, беги! Картошка горит, компот варится!

И Василий знал — Витек проснулся.

Потом Василий немного попривык, а вернее, Витек привык к нему. Василий потихоньку от Клавдии и бабушки заманивал Витька в огород и позволял ощипывать малину или сажал его на колени и прижимался носом к маленькой редковолосой голове. Он принюхивался и втягивал в себя странный запах — свежий, сладковатый, густой, особенный. Потом этот запах преследовал его. Василию казалось, что ребенком пахнет от его одежды, от задубевших, прокуренных, желтых пальцев.