— Да ты ж, девочка, наверное, у сестры паспорт утащила!

— Почему это у сестры? — возмутился Саша. — У нее и сестры-то нет.

— А, дай ты им, Маша, бланк, — засмеялась женщина. — Видишь, какие сердитые.

— Берите, — хмуро сказала другая женщина и, когда Катя достала шариковую ручку, предупредила:

— Чернилами писать надо.

Саша придвинул к себе чернильницу и придирчиво осмотрел ее. Заглянул внутрь:

— А муха тут зачем?

— Ты чернила пришел сюда проверять, да? — упрекнула Катя.

Саша вздохнул и обмакнул ручку в чернильницу.

— Это же надо придумать, — недовольно проговорила хмурая женщина. — Где это, интересно, в марте мухи летают?

— А у вас… — пробурчал Саша. — У вас они небось круглый год живут…

Только когда уже начало смеркаться, Зине удалось выпроводить гостей. С Алябьевым было легко. Зина лишь намекнула, и он сразу ушел, покручивая головой. А вот с Ибрагимбековым пришлось повозиться. Во-первых, он весь вечер пытался ухаживать за ней, а во-вторых, решительно не понимал никаких намеков. Зине пришлось выталкивать его чуть ли не силком, но и тут, в темном коридоре, Ибрагимбеков пытался обнять ее.

— Иди! — отскочив в сторону, сердито сказала она. — Иди, иди.

— Я приду еще, — упрямо пообещал Ибрагимбеков, и Зина, засмеявшись, закрыла за ним дверь на щеколду.

Она поправила растрепавшиеся волосы и вернулась в комнату. В комнате было сумрачно. Последний, тускленький свет слабо струился в окна.

— Чего ты сумерничаешь? — спросила Зина и, нащупав рукой выключатель, включила свет. Сразу потемнели окошки.

— А! — поднимая голову, ответил Юрий. — Ушли?

— Ушли, — кивнула Зина. Она задернула занавески и присела к столу.

— Устал?

— Устал, — вздохнув, проговорил Юрий. — Жить устал. Так жить…

Он взболтнул в стакане остаток вина и, выпив его, посмотрел на Зину. Мягкая, большая, она сидела совсем рядом, и Юра чувствовал тепло ее тела.

— Бедне-енький! — сказала она и погладила его по щеке.

Рука у нее тоже была мягкая, теплая…

— Куда теперь? — спросила Катя.

Саша пожал плечами.

Они стояли недалеко от входа в училище. Уже горели над улицей фонари, стеклянные стены магазина напротив были залиты пустым голубоватым светом, освещение мешалось, и собака, что пробегала мимо, отбрасывала на асфальт разноцветную тень.

Катя поежилась. Сейчас, к вечеру, снова начало подмораживать.

— Может, к нам пойдем? — сказала она.

— Можно. — Саша снова пожал плечами. — А почему не ко мне? Я Мишку спроважу…

— Не-е, — Катя покачала головой. — К тебе нельзя. Я же ведь еще и отцу не сказала, что мы заявление подали. Он обидится.

— Ага… — Саша облизнул губы. — Так вот и получается. А когда ты ему скажешь? Пойдем вместе скажем. Сейчас!

Катя тяжело вздохнула.

— Ты не понимаешь ничего. — Она опустила голову. — Не надо сейчас, Сашенька. После…

Она схватила его за руку и потащила в общежитие. Там, в коридоре, они и столкнулись с Сашиным дядей.

— Ага! — сказал тот, завидев их. — А я вас уже давненько тут поджидаю.

Дядя работал преподавателем в училище, и сегодня была его очередь дежурить по общежитию, так что он действительно ждал уже давно.

— А чего поджидать-то? — буркнул Саша. — Мы бы сами пришли к тебе.

— Как чего? — изумился дядя, и брови, а следом за ними и кончик носа поползли вверх.

— Вот ты сказал, что женишься, — раздумав чихать, улыбнулся дядя. — А я, с тех пор как ты ушел, все хожу-думаю: как я жену твою звать стану? Вот ты сам сообрази: кем жена племянника мне приходиться будет? Двоюродной невесткой, да? А ты чего тоже улыбаешься? — он деланно сердито посмотрел на Катю. — Как я теперь тебя звать буду?

— Катей… — сказала, улыбаясь, Катя. И сразу же смутилась, порозовев, спряталась за Сашину спину.

— А ведь верно! — Дядя потер лоб рукой и не выдержал сам, засмеялся.

— Ну, ладно, — обнимая племянника и Катю, сказал он. — Давайте-ка собирайтесь и пойдемте ко мне чай пить.

Саша посмотрел на Катю и, поскольку она молчала, вздохнул.

— Не, — сказал он. — Не… Ей вставать завтра надо рано. Ей нельзя сегодня идти.

— Мы завтра придем… — проговорила Катя. — Можно?

— Завтра так завтра… — сговорчиво согласился дядя и повернулся к племяннику. — А тебе тоже рано вставать или как?

— Мне нет. — Саша засмеялся. — Я хоть сейчас готов.

— Ну так и пошли тогда. — Дядя посмотрел на часы, а потом повернулся к Кате: — Отпустишь?

— Отпущу, — Катя улыбнулась. — Иди, Саша.

Она снова вышла на улицу — проводить мужчин, но потом, когда они скрылись за углом, возвращаться в общежитие не стала, а побежала в сторону общежития, где жил отец.

В комнате было темно и душно. Стараясь не зашуметь, Юрий встал и начал торопливо одеваться. Уже когда он шарил в темноте возле вешалки, пытаясь найти свою куртку, его — «Уходишь?» — окликнул Зинин голос.

Юра ничего не ответил. Схватил — наконец-то попала в руки! — куртку и вышел в сени.

Пошел он напрямик к городским огням, через редкий соснячок. Лес становился с каждым шагом все грязнее, наконец показалась и сама стройка. Только тут, в прожекторном свете, Юра замедлил шаги. Подумал равнодушно: «Не то я делаю. Не то… Тьфу ты!»

Стало холодно. Юрий поежился, поднял воротник брезентовой куртки и торопливо зашагал к общежитию.

Там его окликнули. Расталкивая коленками полы темно-синего пальто, к нему бежала Катя.

— Пап! — запыхавшись от бега, она остановилась возле отца. — Я тебя уже целый час ищу.

Хмель, по-видимому, не успел еще вымерзнуть в Юриной голове, и Кате трижды пришлось повторить, что сегодня они подали с Сашей заявление, прежде чем отец сообразил, что к чему.

Уразумев это, он как-то сразу позабыл про дочку, побагровел и бегом взлетел по лестнице на четвертый этаж, где жил Саша.

На лестничной площадке он схватил урну и долго бегал по коридору, выкрикивая какие-то угрозы, рассыпая по полу мусор. Кто-то бежал за ним. Кто-то распахнул какую-то дверь, и Юрий швырнул урну туда, в темноту. Оттуда послышались ругательства, рядом возникли знакомые лица — оказалось, Юрий швырнул урну в свою же комнату.

Крики Очкарева подняли с постели и Мишку.

— Что было! — рассказывал он потом и крутил головой. — Понимаете, я только из кино вернулся. Ну, смотрю, Сашки еще нет. Только лег, а тут крики в коридоре: «Убью! Убью!» Ну я как был в одних плавках, так и в коридор выскочил. А там этот малахольный с урной бегает. Ну и тестюшка у Сашки будет. Дурной, как банный угол. Нет, ей-богу, не женюсь! Умру холостяком.

Утром Очкарев проснулся рано. Ребята, что работали на монтаже главного корпуса атомной электростанции и которым надо было добираться на работу не меньше часа, еще только собирались уходить.

То и дело хлопали двери. Безостановочно работала комнатная «атомная электростанция» — кипятильник, сделанный из двух полосок нержавейки, прикрепленных к текстолитовому брусочку. Эти полосы опускались прямо в банку с водой, и мгновенно начинался электролиз воды. Кипятильник получил свое название не зря — общежитские остряки говорили, что он жрет электроэнергии не меньше, чем можно выработать на целой электростанции. Они, конечно, преувеличивали, но предохранители не выдерживали мощности кипятильника.

Предохранитель перегорел, как раз когда Юрий встал, чтобы взять с подоконника папиросу.

Вчерашнее он припоминал смутно. Крутились какие-то обрывки в памяти: душная, темная комната, грязный лесок, потом Катя где-то посреди города, мелькал коридор, по которому он бегал с урной, но все обрывками, а в целое не связывалось…

Юрий вздохнул и прижался лбом к холодному стеклу. Там, внизу, на улице, горели, запутавшись в ветвях молоденьких сосенок, фонари. Воздух был влажным, и вокруг фонарей мерцали радужные пятна. Неловко зажег спичку и раскурил папиросу. Только тут его и заметили.