Она уже надевала пальто, когда в вагончик вошел Павел Сергеевич. Он взглянул на Очкарева и быстро прошел к двери своего кабинета. Там остановился, роясь в карманах.

— Я ухожу, Павел Сергеевич, — сказала Зина, завязывая платок. — Можно?

— Можно, Зинаида Васильевна, — думая о чем-то своем, машинально отозвался прораб. Он наконец отыскал ключ и открыл дверь.

— Да! — оборачиваясь из двери, проговорил он. — Да. Вам, Очкарев, газ отвезли. Переварили трубу?

Юра взглянул на часы. До конца смены оставалось всего полчаса.

— Переварили! — буркнул он и, когда Павел Сергеевич скрылся в своем кабинете, недовольно посмотрел на Зину. — Не копайся.

— Сейчас! — Зина заглянула в висевшее на стене зеркало, что-то исправляя в лице.

Задребезжал телефон. Это на параллельном аппарате набирал номер Павел Сергеевич.

— Алло! — услышал через перегородку Юрий его голос. — Алло, девушка! Лаборатория? Милые, что вы, спите там? Да. Что?! Да проснитесь вы наконец, девушки! Утром, утром все было готово. Что?! Нет, уж это вы скажите мне почему! Да-да! А почему нет машины? Из-за вас, черт возьми, вся работа стоит. Нет, девушки, никаких завтра. Сегодня же! Сейчас же! Да!

Телефон снова испуганно звякнул, — Павел Сергеевич бросил трубку.

— Это он о вашей трубе, — подсказала Зина. Оттопыренным пальчиком она поправляла тушь в уголке глаз. — Теперь сам знаешь, какие сложности с графиком работ…

Она еще раз пытливо взглянула в зеркальце и, поправив платок, позвала:

— Пошли!

Юрий встал. Настроение у него из-за этой трубы испортилось окончательно. Черт бы побрал ее! Но не идти же сейчас туда?

В общежитии, где жил Карнаухов, по одну сторону коридора располагались двухместные комнаты, по другую — восьмиместные. Там жили, в основном, командировочные — веселые, загульные ребята из других городов.

Вечерами, после работы, в больших комнатах шла веселая жизнь, шум голосов, звон посуды не смолкали там. А поскольку распивать спиртные напитки в общежитии категорически воспрещалось, пустые бутылки сразу из комнат выставляли в коридор, и когда кто-нибудь шел по коридору, они разноголосо звенели, стукаясь друг о друга.

Злые языки рассказывали, что комендант — в прошлом инструктор по пожарной безопасности — собирает и сдает эти бутылки.

Когда Саша пришел в общежитие, он застал дома и своего соседа — монтажника Мишку. Тот сидел в комнате с девушкой, которая уже несколько раз приходила к нему.

— А вот и Саша! — обрадовался Мишка, словно бог знает сколько времени не видел приятеля.

Саша чуть усмехнулся, догадываясь, что у соседа был, по-видимому, не слишком приятный разговор с девушкой.

— Ты чего? — спросил он, кивая на разбросанную по койке одежду. — Ревизию устроил?

— Он уезжать собирается, — всхлипнула девушка. — Вещи собирает.

— Да? — Саша вытащил из шкафа свой костюм и сейчас внимательно его разглядывал. — Ты подожди еще малость. На свадьбе у меня погуляешь.

— Что-о?! — У Мишки от изумления округлились глаза. — Ты женишься?!

— Ну, — Саша прикрылся дверкой шкафа и начал переодеваться. — А что? Нельзя?

Мишка хмыкнул.

— Ничего себе, — подивился он. — Что ж ты молчал?! Это такое дело… Да мы его… — он вскочил с койки. — Мы его сейчас же и замочим.

— Да ну тебя… — улыбаясь, Саша вышел из-за двери. — Тоже придумал. А знаете… — он повернулся к девушке, — знаете, как дядька у меня женитьбу называет? Очеловечиться, говорит, — Саша покрутил головой. — И где только он слово такое выкопал?

— Это еще как посмотреть на это… — Мишка засмеялся. — Может, конечно, и очеловечиться, а может, и расчеловечиться.

Саша возился возле зеркала с галстуком — тот никак не завязывался.

— Давайте я, — предложила девушка. — Я умею.

Мишка снова потер ладонью лоб.

— Не! — Он встряхнул головой. — Не, не укладывается никак. Саша, ты пошутил?

— Ага… — Саша засмеялся. — Чудак ты… Разве этим шутят? Ты не переживай. Задержись с отъездом. Ну куда тебе спешить? Или уже уволился?

— А! — Мишка махнул рукой. — Разве в этом дело? Да я ради такого с Дальнего Востока приехал бы. Оженим, или, как там еще, очеловечим. Первый сорт. Невеста-то как, ничего?

— Порядок…

— Ну дак тогда и думать нечего. — Мишка, возбужденно потирая руки, прошелся по комнате.

Идея сыграть свадьбу друга так захватила его, что, даже когда Саша ушел, он продолжал придумывать план торжества.

Девушка его сидела на кровати. Взявшись руками за спинку ее и чуть наклонив голову, она внимательно смотрела на Мишку, и глаза ее были задумчивыми.

Трудно, ой как трудно налаживать жизнь заново, если половина ее уже осталась позади.

В Ручьях, в Зинином доме, неприятный для Юрия разговор о семейных делах снова возобновился.

— Чего не бывает, — с философским спокойствием проговорил Алябьев. — Бывает, и у девушки муж помирает, а у вдовушки живет. По-всякому бывает.

— Э! Э! — прищелкнул языком уже порядочно захмелевший Ибрагимбеков и укорил Юрия: — Э! Э!.. Нэ хорошо, дарагой. Зачем мешаешь?

— Ну что ты мелешь? — возмутился Юрий и поморщился. — Ну подумай сам-то: отец я! Да как не мешать, когда девчонке восемнадцать только стукнуло! Да и ему рано: под носом взошло, а в голове не посеяно. Ладно, ты мне не веришь, так на вот, газету почитай.

Юрий хлопнул себя по карману и вытащил завернутую в полиэтиленовый пакет газетку.

— Вот на! — сунул он ее Ибрагимбекову. — На, читай. Только вслух читай.

— О вре-де ран-них бра-ков… — с трудом — полиэтилен отсвечивал — разобрал Ибрагимбеков. — Ну и что?

— Ничего, — отбирая у него газету, озлился Юрий. — Сам я на этом деле нагорел, так не хочу, чтобы и дочка ошиблась. Куда она потом, разведуха?

— Ой, верно! — тяжело вздохнув, поддержала Зина. Подперев рукой свою румяную щеку, она ласково смотрела на Юрия.

— А! — Ибрагимбеков начал сердиться, и голос его стал гортаннее и резче.

— Парэнь как парэнь! Это вы нэлюди какие-то.

Алябьев положил руку ему на плечо.

— Дорогой! — сказал он. — Ну вот зачем ты такие слова говоришь? У тебя ж дочки нет, и потому пока ты и знать не можешь, какое это дело. Вот когда будет, тогда и поступай по-своему.

Юрий вздохнул. В голосе Алябьева ему чудилось равнодушие, и, пытаясь подавить раздражение, он встал, достал из кармана папиросу и, разминая ее пальцами, подошел к окну.

Там, за тускловатым стеклом, извивалась речушка. На другом берегу ее, на круче, синело своими оградками старое ручьевское кладбище, и прямо над крестами и тумбочками, из редкого сосняка, поднималась стрела башенного крана.

— Чепуха все это… — устало проговорил Юрий.

Катя уже ждала. Она стояла невдалеке от входа в загс и растерянно озиралась вокруг. Пальтишко ее было расстегнуто, и Саше это не понравилось.

— Застегнись, — попросил он.

— Да ну… — ответила Катя, однако послушно застегнула верхнюю пуговицу. — А ты опоздал.

— Почему? — удивился Саша и кивнул на часы, что висели над входом в исполком. — Еще пяти нет.

— Все равно после меня пришел. Нехорошо. — Катя шмыгнула носом.

— Я больше не буду, — пообещал Саша, и они по скользким ступенькам крыльца взошли в здание.

Здесь, в помещении горисполкома, они долго ходили по длинным коридорам, разглядывая на дверях вывески.

— Сюда, — сказала Катя, останавливаясь перед дверью, на которой было написано: «Отдел записи актов гражданского состояния».

Саша толкнул дверь, и они очутились в светлом помещении, где сидели за столиком две женщины и о чем-то разговаривали.

— Здравствуйте, — сказал Саша. — А мы заявление пришли подать.

— Да ну! — удивилась смешливая женщина, что была помоложе. — А невеста где?

— Я — невеста, — выходя из-за Сашиной спины и краснея, проговорила Катя. — Я…

Она не договорила. Смешливая женщина всплеснула руками и перебила ее: