— Фантазируете, Танечка…

— Нет, я говорю правду. Вы хотите казаться другим. В вас сидят два человека. Маска приклеилась, приросла, а на губах скрытая душевная боль… Я правду говорю, — упрямо повторила она.

Корольков помял лицо ладонями, встал и прошелся по комнате. Половицы скрипели.

— У вас есть аспирин? — глухо спросил он.

Таня поднялась из-за стола, принесла таблетки на блюдце. Она подошла близко.

— Вы больны?

Прозрачная луна в окне освещала легкие арки облаков. Королькову хотелось обнять девушку. Но руки не поднимались.

Он стоял на неровном полу, и ему казалось, что стоит на льду, очень холодном, скользком. Мышцы болели от напряжения, так он боялся упасть…

За окном опять завыла собака. Будь оно неладно.

— Да, я простудился, — признался Корольков. Теперь он вспомнил все отчетливо и заговорил, чтобы избавиться от невыносимой тяжести, накопившейся за эти годы.

— Да, у меня была девушка, Лида… Давно. Любимая… Я с первой минуты почувствовал страх, что потеряю ее. Перед расставанием Лида твердила: «Не уходи, я умру без тебя…»

В тот рейс ушел с тяжелым сердцем. Полгода меня не было. Я дал тридцать радиограмм. Ни на одну ответа не получил. Меня встретила ее подруга. Завела в комнату, они жили вдвоем, выставила бутылку водки, усадила и сказала: «Пей. Пока все не выпьешь, ничего не скажу».

Я понял, что она не скажет. Выпил, но был трезв, как стекло. Тогда подруга достала ворох радиограмм, вывалила на стол. Вещи Лиды были на месте, на спинке кровати висело ее любимое платье.

Я не знал, что думать. Лицо подруги было непроницаемо. И я решил, что Лида полюбила другого.

— Где она? — заорал я.

— Далеко, — сказала подруга. — Так далеко, что не достать. — Она выскочила за дверь и привела другую девушку. Та была спокойней и стала объяснять, что в городе ходила эпидемия тяжелого гриппа. Лида заболела…

Корольков замолчал и сипло добавил:

— Думал, забыл ее. Увидел вас… — Он махнул рукой и отвернулся.

Таня сдернула со стула черный платок с яркими розами, нервно укутала плечи и заплакала.

Наступило тягостное молчание. Корольков был взволнован и сказал:

— Простите, я вас огорчил. Я выйду, Таня.

На улице было темно. Луна скрылась за облаком. На дамбе горели рыжие костры рыбаков. Оттуда тянуло холодом. Корольков постоял, успокоился от прохлады. По шоссе проехал грузовик. И было слышно, как компрессор со свистом засасывал воздух. Из низкой травы глядели зеленые глаза кошки.

«Охотится», — подумал Корольков и вошел в дом.

Самовар остыл. Таня тихо сказала:

— Опоздали на последний поезд. Я вам постелю на веранде. Утром разбужу.

Девушка вынесла одеяло, простыни с подушкой, застелила оттоманку. И, опустив голову, молча ушла к себе.

Корольков открыл дверь, чтобы свежий воздух тек на веранду, потушил свет, разделся и лег.

Среди ночи к нему под одеяло залезла кошка. Она была вся мокрая от ночной росы. Он ее не выгнал. Она скоро согрелась, прижалась к его ноге и казалась очень длинной.

Он не мог уснуть. Кошка мурлыкала, ласково впиваясь когтями. Он вспомнил, что в детстве у него был злой котенок. Когда его брали на руки, было ощущение, словно берешь моток колючей проволоки. «Эта кошка нежная. Приятно, как она покалывает, — думал Корольков и вдруг решил: — Все равно не усну. Пойду пешком. Рассчитаюсь с гостиницей, улечу вторым самолетом».

Стараясь не тревожить кошку, оделся, зажег спичку, вырвал из записной книжки листок и написал: «Таня, я ушел. Мне тяжело. Не сердитесь. Вы добры. Буду помнить Вас в этой и последующей жизни… Простите». Он подумал, вычеркнул «последующей».

Ночь была без ветра. Он спустился к станции. Блестели рельсы, отражая огни выходных стрелок. У будки обходчика стояли мокрые березы. По щебенке идти было трудно. Ноги соскальзывали с камней. Он сошел под насыпь. Послышался шум поезда. Товарняк пронесся мимо с грохотом, обдал вихрем. Навстречу шел другой. Они шли один за одним, был их час.

Луна скрылась. Ночь была темная. Корольков ослеп от локомотивных прожекторов. Лицо хлестали мокрые придорожные ветки. На небе, среди звезд, царил свой неизменный порядок. Вдали светилась станция, накрытая туманом, оттуда катился железный гул.

Вначале Павловский собирался, посетить только один институт. Потом, как водится, его попросили заодно заехать еще в одну фирму, потом еще в одну, и, когда он уезжал из Ленинграда, в его бумажнике лежали командировочные предписания сразу в пять московских организаций.

Командировки Павловский любил, считая, что всякое отклонение от устоявшегося течения жизни полезно и отчасти эквивалентно отдыху. Особенно охотно ездил он в Москву, где у него жили добрейшие родственники — тетя Шура, сестра отца, и ее муж дядя Тима. К ним можно было являться запросто, без предварительного звонка или телеграммы. Они даже уговаривали Павловского завести постоянный ключ от их квартиры.

В поезде Павловский спал, как всегда, прекрасно и утром вышел на Ленинградском вокзале в Москве свежим и бодрым. Было солнечное, хотя и холодное, апрельское утро. Спешить было еще некуда, но Павловский всегда ходил быстро, и сейчас он шел стремительно, легко лавируя в людских потоках проснувшегося города, упругий, подтянутый, в коротком, спортивного вида плаще, с венгерским портфелем-чемоданчиком, полный хозяин своей жизни, во всяком случае, на ближайшую командировочную неделю.

План его на первый день был обычным: вначале заехать в какую-нибудь фирму, где у него второстепенные дела и не придется долго задерживаться, отметить там прибытие в командировочном удостоверении; потом — поехать на улицу Горького, пройтись по магазинам и посмотреть новый фильм в кинотеатре «Россия»; потом — пообедать в небольшом уютном ресторане, который он случайно открыл несколько лет назад; потом — отправиться наконец к тете Шуре и провести неизбежный вечер семейных воспоминаний с милыми стариками. С завтрашнего дня уже начнется настоящая работа, да и к старикам вечерами можно будет не торопиться. Он походит по театрам (ему всегда везло на лишние билеты), и, возможно, заедет к Тане.

Одно из командировочных предписаний Павловского было выписано в какой-то неизвестный ему учебный институт консервной промышленности, где его просили получить небольшую консультацию на кафедре автоматики. Дело было пустяковое, и Павловский выбрал для первого посещения в Москве именно этот институт, название которого показалось ему забавным.

Началось, однако, с того, что поиски института, находившегося в окраинном переулке Москвы, заняли гораздо больше времени, чем он рассчитывал. Когда после долгих блужданий он увидел наконец обшарпанное четырехэтажное здание с нужной вывеской, утреннее приподнятое настроение уже начало сменяться усталостью и легким раздражением.

Институт явно был не из солидных. Павловский шел по его тускло освещенным коридорам, со снисходительной улыбкой разглядывая давно не крашенные, закопченные табачным дымом стены, выщербленный паркет и истертый линолеум под ногами. Забавно было, что его, представителя солидной фирмы, привели сюда дела, однако именно здесь работал профессор Кулев, создавший какое-то новое направление в пневмонике.

Шли занятия, но и в коридорах было полно студентов. Павловский с добродушным сочувствием смотрел на девушек в брючках и на лохматых мальчишек, которые суетились с тетрадками у дверей аудиторий, смеялись, курили, жевали пирожки, и испытывал легкую грусть оттого, что его студенческие годы давно прошли и никогда уже не быть ему таким юным, беззаботным, свободным. Впрочем, легкая грусть Павловского о студенческих годах, о необратимости времени была все же не более чем легкой грустью. Молодость проходила, но время работало на него. Если бы ему предложили помолодеть на десять лет, он отказался бы. Он не согласился бы променять нынешнее прочное, трудом завоеванное положение на неустроенность и неопределенность студенческой поры.