Борис Михайлович, осмотрев резервный прибор, хмуро отворачивается и принимается сосредоточенно вращать на приборной доске шкалу основного компаса. Вернее, это не сам компас, а только его дистанционный повторитель курса, потому что на самолетах сами компаса ставят подальше от пилотских кабин, где много стальных деталей и электричества.

«Да как же это я? — разом пробивает меня испарина. — Ведь все на моих глазах было, а командиру из пилотской кабины не видно… Недосмотрел, а приборы — обязанность моя… Докладывать надо!» Однако я не могу заставить себя нажать кнопку переговорного устройства и только в тягостном беспокойстве перебираю пальцами по ручке штурвала. Бежит, пульсирует по циферблату часов красная секундная стрелка, будто торопит меня: «Надо-надо-надо-надо!»

— Товарищ командир… кхм… у нас в хвосте, — начинаю я, с трудом ворочая пересохшим языком, — у нас в хвосте… кхм… труба…

Пилот поднимает на меня светлые, с узкими зрачками глаза, в которых блеск мучительного напряжения мысли, мешающей понять мои слова.

— Да? — спрашивает он рассеянно. — Какая труба?..

— Труба подогревателя! — с отчаянием договариваю я. Командир, как от тычка в поясницу, разом выпрямляется и так застывает, гневно меняясь в лице. Пауза затягивается, лицо летчика покрывается неровными пятнами, тяжелым румянцем, и я опасливо сдвигаюсь от него к правому борту.

— Та-ак!.. — тянет он с тяжелой хрипотцой, сдерживая ярость. — И кто же ее туда пристроил, ведь там же компас?!

— Алексеич… Потому что труба на собаку…

— Алексеич?! — вскидывается на сиденье командир. — Старый он маслобак! Одурел, хрыч, со своей трубой, скоро на голову мне поставит! А ты-то куда смотрел?! Молчать! Не разговаривать! Развинтились! Что сидишь? В хвост! Железку эту — к чертовой матери! Хоть за борт, чтоб я ее не видел…

Боком, стараясь не задеть локоть командира, проскальзываю в дверь и кидаюсь вдоль борта. Возле двери хвостового отсека чуть задерживаюсь, чтобы пихнуть от порога задремавшего Лешего и включить плафон. Нажимаю замок двери, толкаю ее и вскакиваю в осветившийся отсек. Так и есть! Возле котелка компаса, рядом с его выпуклой, как солдатская каска, крышкой, — торец трубы, поблескивают три ряда новых заклепок, другой конец уперся в перегородку отсека. «От болтанки скатилась, у передней стенки стояла… — приходит догадка. — Если бы там осталась, ничего бы не случилось, а так…»

С погромыхивающей трубой выхожу в грузовую кабину, закрываю за собой дверь хвостового отсека, выключаю плафон, начинаю устраивать трубу на обычное место возле примуса, по правому борту. Все делаю не спеша, чтобы хоть немного оттянуть момент неприятного объяснения в пилотской кабине, а на душе уж как смутно и нехорошо, я даже чувствую во рту привкус какого-то скверного мыла. Помню, что со мной что-то похожее было лет десять назад, когда я разобрал у отца карманные часы, дорогой для него подарок, а потом, после сборки, оказалось много лишних деталей и пришлось их прятать под пол, пропихивая через щели вилкой…

От левого борта, приподняв ухо, на меня смотрит Леший. В желтых глазах нашего пассажира нескрываемое любопытство и что-то напоминающее иронию, а в глубине зрачков проскакивают фосфорические искорки. «Оборотень, наверное…» — вяло размышляю я, занятый перспективой предстоящего внушения, и по мешкам с рыбой, пригибаясь под потолком грузовой кабины, ухожу в пилотский отсек.

— Полюбуйся, на десять градусов левее был! — сердито показывает командир перчаткой на указатель курса, когда я появляюсь на пороге пилотской кабины. — Сколько по прямой прошли?

— По расчету — сто пятьдесят!

— Что же это выходит? — прищуривается, подсчитывая в уме, Борис Михайлович. — Просто не верится: почти тридцать километров в правую сторону! Проверь по карте!

Я сажусь на свое место, защелкиваю на поясе замок привязного ремня и достаю планшет с картой. В нише правого борта нахожу транспортир, прикладываю его к карте и начинаю карандашом отмечать пройденный путь. Карандашная линия отклоняется от черной линии заданного маршрута, наискось прочерчивает зеленую равнину и за шестьдесят километров от Хатыркана утыкается в коричневое пятно на карте — гористый отрог Синего хребта. Дела!

— Двадцать семь километров правее, новый курс — сто пятьдесят!

— Понятно, — откликается командир. — Столько и держу!

В глазах летчика твердость и хитринка, которые бывают, наверное, у любого пилота, если в уме у него согрел замысел сложного и красивого маневра, а в исходе задуманного он уверен. Я даже чувствую, как приятно моему командиру держать штурвал машины, чутко реагирующей на любое малейшее движение уверенного в себе пилота.

«Но почему он так уверен? — незаметно, искоса наблюдаю я за командиром, стараясь понять его, хотя уверенность летчика передается мне и приятно успокаивает. — Машина сверху сплошной облачности, земля закрыта, впереди того хуже — Синий хребет, а вершины у него, дай бог, за две тысячи. Горючего столько — лучше на бензиномер не смотреть, а выключить его, чтобы не расстраиваться, так, говорят, другие летчики делают…»

— Ну, старпом, что-нибудь из сегодняшнего понял? — спрашивает командир, молчит, дожидаясь ответа, и, не дождавшись, продолжает: — Летчик, как бухгалтер, должен учитывать все мелочи, чтобы получить правильный результат.

После этих слов командир через боковые стекла внимательно рассматривает необозримые облачные поля, раскинувшиеся под самолетом.

— Впрочем, на летчика тебе еще учиться много, а пока ты — авиационный подмастерье! — с короткой усмешкой заканчивается нотация. Командир тянет на себя ручку газа, переводя машину на снижение.

По носу самолета — разрыв облаков, круглый, как верх фарфоровой чаши. В чашу падают солнечные лучи, освещая на дне ее коробочки домов, синие дымки, черные фигурки людей, красную полоску флага, поникшую в безветрии, тропинки, протоптанные в снегу, одинокую упряжку собак, бегущую в тундру. Навстречу упряжке, с реки в поселок, едет трактор и тянет за собой короб колотого льда. Солнечные лучи дробятся в коробе, рассыпаются в стороны, вспыхивают разноцветными искрами, отчего кажется, что трактор везет не речной лед, а несметное сокровище этого сказочного края, который нам так неожиданно открылся.

Писать о прозе молодых, начинающих литераторов очень даже не просто, ибо сильно рискуешь ошибиться, рискуешь принять желаемое за действительное. Ведь так хочется разглядеть признаки дарования в каждом рассказе, в каждой повести! И совсем не хочется верить (вопреки опыту), что кто-то мог написать рассказ «просто так, от нечего делать», не имея к тому необоримой душевной потребности, которая и есть призвание.

Отбирая рукописи для этого сборника, редколлегия и редактор старались быть объективными, но утверждать, что мимо нашего внимания не прошли талантливые, достойные произведения, я бы не решился. Как не решился бы и утверждать, что все без исключения рассказы и повести сборника являют собою лучшее — безусловно лучшее — в молодой ленинградской прозе. Наверняка что-то осталось недопонятым, незамеченным, а в иных произведениях мы разглядели крепкие, жизнеспособные побеги, которых, возможно, и нет там. Или вернее: побеги эти еще недостаточно окрепли, чтобы с уверенностью можно было сказать, что из них произрастут здоровые, щедро плодоносящие дерева.

О некоторых авторах сборника, на мой взгляд, уже сегодня позволительно говорить как о состоявшихся писателях (прежде всего, это В. Насущенко, Н. Коняев, В. Ларин, М. Кононов, П. Кириченко, В. Суров, А. Скоков), и приходится сожалеть, что их творчество представлено очень малым из того, что ими сделано. Талант, профессиональное умение этих авторов не вызывают в общем-то сомнений. Однако чтобы работать в литературе, чтобы жить ею — мало одного таланта, если понимать талант всего только как  с п о с о б н о с т ь  к  л и т е р а т у р н о м у  т в о р ч е с т в у. Способных людей гораздо больше, чем пробующих перо, — не всякий подозревает об этом, а среди знающих это есть немало людей, обладающих многими способностями, но не обладающих набором — редким набором — необходимых для реализации таланта качеств. А ведь нужны еще и условия для вызревания таланта, для его становления и мужания, нужна определенная среда. И стойкий характер тоже, и способность и готовность к самоотречению. Ибо для тех, кто с пониманием меры ответственности и серьезности этого шага ступил на литературную стезю, литература станет именно жизнью, ее смыслом и оправданием. Иначе не бывает. А если такое и случается, значит, это и есть… случайность, не более того. Случайность не из тех, которые доставляют нам мимолетные радости и вспоминаются потом с нежностью, а из тех, которые рано или поздно оборачиваются жизненной катастрофой. Увы, есть немало примеров, когда безусловно одаренные люди сходили, как говорится, с круга, исчезали с литературного горизонта, приговорив себя на пожизненное разочарование, неудовлетворенность, а иногда и озлобление.