— О! — закричал кто-то. — Проснулся?! Ну как голова?

— Хорош был, — подтрунивал другой. — Только зачем же урны в свою комнату бросать? Вон Петьку насмерть едва не зашиб.

Юрий быстро оглянулся на Петькину койку, но там уже никого не было. Ребята захохотали.

— Жив я, — подал голос и сам Петька. — Я так хлопцам сразу и сказал, что ты дверь просто перепутал. Но-о силен, бродяга! Лихо, лихо!

Так, посмеиваясь над вчерашним приключением, они собирались на работу и скоро ушли, а Юрий остался один.

Уже давно он завел себе за правило, что, когда плохо, так плохо, что и нельзя уже хуже, главное не поддаваться унынию, заняться самым простым делом, и отчаяние тогда понемножку рассосется, можно будет обдумать, как жить дальше.

Вот и сейчас он принес из кухни метелку и совок и начал собирать рассыпанные по полу окурки. Потом оделся и пошел на работу. Уже когда он спускался по лестнице, его — «Вам посылка!» — окликнула вахтерша. Даже не взглянув на извещение, Юрий засунул его в карман — опять Ибрагимбекову.

Скоро он был уже у прорабского вагончика, где по утрам на развод-летучку собиралась бригада сварщиков. Сел на пустой баллон возле Алябьева.

— Как вчерашнее? — заботливо спросил тот.

— А! — Очкарев только махнул рукой.

Уже пора было идти по местам, но бригадир все еще не вышел от Павла Сергеевича, и все сидели молча, дожидаясь его и предчувствуя что-то недоброе: редко задерживал Павел Сергеевич бригадира.

Павел Сергеевич сразу, как только пришел на работу, принялся звонить в лабораторию, чтобы узнать результаты просвечивания швов на входном газопроводе. В управлении недавно завели порядок, по которому прораб обязан был отчитываться в малейших нарушениях графика работ. Порядок этот завели совсем недавно, и поэтому пока приходилось ему подчиняться.

А в общем-то настроение у Павла Сергеевича было совсем неплохое, и, набирая номер, он весело напевал: «Новая метелка… Новая метелка…» Он стоял возле стола в зимнем пальто, набирать номер было неудобно, и Павел Сергеевич никак не мог допеть свою песенку про метелку, которая метет по-новому.

— Бракоделы вы! — раздался в трубке голос девушки, которую Павел Сергеевич обругал вчера за нерасторопность. — Бракоделы! Только машину зря к вам гоняем.

И все — только короткие гудки. Девушка бросила трубку.

— Новая метелка… — машинально проговорил Павел Сергеевич и обернулся к двери — в кабинет вошел бригадир сварщиков.

— Ну что? — спросил Павел Сергеевич. — Что, сварщики?

Бригадир пожал плечами, не зная, что ответить.

— Шланги еще не пропили? — тяжелея лицом, прораб поднялся из-за стола.

— Да что вы? — Бригадир на всякий случай чуть отступил к двери. — Что случилось-то?

Павел Сергеевич изо всей силы грохнул кулаком по столу.

— К чертовой матери! — сказал он. — Снимать будем Очкарева с разряда.

— Как?! — изумился бригадир. — Да что вы в самом-то деле, Павел Сергеевич?

— Я уже сорок лет Павел Сергеевич! — отрезал прораб. — И куда только ты смотришь?! Всю бригаду, черт подери, распустил! Трубу целую неделю заварить не могут. Смеются уже над нами! Всё! Давай Юрия ставь на цинк, пусть повкалывает, а там видно будет. Может, дури поубавится.

— Он же по шестому разряду варит… — нерешительно проговорил бригадир, разглядывая оргстекло, которым был накрыт стол Павла Сергеевича. По стеклу густо, словно паук выткал, бежали трещинки.

— Всё! — Павел Сергеевич раскрыл какую-то папку. — Алябьева — на трубу, Очкарева — на цинк. Всё.

Бригадир тяжело вздохнул и вышел. Проходя мимо Зины, он сердито буркнул, что никогда ее не застать на месте, и, еще раз тяжело вздохнув, вышел к сварщикам.

Объяснять бригаде ничего не потребовалось — весь разговор был прекрасно слышен здесь, на улице.

Очкарев сидел на холодном баллоне угрюмый, пальцы его чуть дрожали — он, высокий, был похож сейчас на птицу, которая позабыла, где ее гнездо, устала и, нахохлившись, сидит теперь под дождем.

— Догулялись! — Бригадир сердито нахлобучил на голову свою шапочку и, махнув рукой, направился в сторону стройки. Следом за ним потянулись и сварщики.

Подтаявший вчера снежок за ночь смерзся и сейчас опасно скользил под ногами. От близкой воды залива тянуло пронзительной сыростью. Равнодушно покачивались мерзлые ветки сосен.

Алябьев шел рядом с бригадиром и шумно вздыхал.

— Эх, Паша, Паша… — бормотал он. — Ну, ты сам скажи, Степаныч, разве можно так с человеком, а?

Бригадир искоса взглянул на него. Миролюбивое, добродушное лицо Алябьева было сейчас растерянным.

Бригадир отвернулся и со злостью пнул пустую консервную банку. Кувыркаясь, она понеслась по заледенелой дороге, и из нее посыпались разноцветные пробки — белые, вишневые, желтые кружочки с хвостиками.

— Не-е! — Алябьев покрутил головой. — Не, Степаныч… Ты что хошь думай, а я тоже брак сделаю. Чего ж получается-то: вчера, значит, за дружбу пили, а сегодня вроде как я ему свинью подложу. Не-е… Да я за дружбу…

Бригадир остановился.

— Не дури! — сипловато выкрикнул он и, плюнув, пошел по пустырю к дому. Там он и заметил спешащего на работу Карнаухова.

Саша сегодня опаздывал на работу.

Уже когда он подходил к дому, возле траншеи он столкнулся с бригадиром.

— Опаздываешь? — спросил тот и неприязненно оглянул Сашу. — Смотри, парень, доиграешься.

Саша и сам знал, что опаздывать на работу даже на пять минут, как опоздал он, не положено, но зачем же так сразу?

— Распустились! — зло бросил бригадир. — Ну погодите! Я вас, миленьких, приберу…

Он взмахнул рукой и, не удержавшись, полетел в траншею, соскользнув с ее обледенелой кромки.

— Ты чего, Степанович? — протягивая ему руку, чтобы помочь вылезти, спросил Саша. — Не с той ноги встал?

— А! — Бригадир вылез из траншеи, отряхнув снежную пыль, пошел прочь. Уже возле парадного он остановился и обернулся к Саше.

— Ты вместо Алябьева сегодня! В подвале будешь работать! — крикнул он.

Саша только пожал плечами.

Между тем рабочий день уже начался. Гремели пневматические молотки. В окнах второго этажа строящегося здания полыхали синеватые отсветы электросварки. Когда Саша поднимался по лестнице, разыскивая горелку, на голову ему сыпалась известка, — маляры белили наверху лестничную клетку.

Саша совершенно точно помнил, что горелку вчера он спрятал в унитаз, стоявший возле подъезда, и прикрыл ее сверху мусором, но сегодня унитаза на месте не было. Растерянно озираясь, Саша заметил, как в раскрытую дверь одной из квартир бывшие солдаты тащат по полу что-то тяжелое.

Саша бросился туда, и верно — это был тот самый унитаз, который он искал.

Растолкав «солдат», Саша бросился к нему, но горелки там не оказалось.

— Э! Э! — позабыв от возмущения слова, проговорил Саша. — Кто горелку спер?

— Очень надо, — ответили ему. — Вон у Пашки твоя горелка.

Саша повернулся и крикнул в глубину квартиры:

— Паш, отдай горелку!

— Счас, — ответствовал голос. — Только еще один гвоздь забью…

Послышались частые удары в стенку: тук-тук. Саша бросился туда и вырвал из рук «солдата» свою горелку. Сердито укорил:

— Молоток возьми! Видно, мало тебя гонял ротный старшина!

В снегу, возле парадного, уже стоял Очкарев и резал оцинкованные трубки. Ядовитый желто-зеленый дым полосами струился из пламени его резака. Капельки раскаленного металла падали в снег и долго еще малиново светились из его прозрачной глубины.

Только теперь Саша сообразил, почему так зол был бригадир. Ну конечно же, — Юрия сняли с разряда. Саше захотелось сказать ему что-нибудь утешительное, но тот демонстративно отвернулся, и Саша, вздохнув, побрел в подвал, где ему сегодня предстояло работать.

Ровное тугое пламя билось в руках, и в его шуме пропадали все голоса стройки: и звонкий смех девушек-штукатуров, и стук плотницких топоров, и глухое рыдание компрессора. Шумело жаркое пламя, и снопами летели на цементный пол золотые искры.