Вагон трамвая был полон ехавших из церкви старух, и по платкам и кокетливым шляпкам мальчик пробовал угадать дореволюционное происхождение их владелиц. Чтобы себя проверить, он стал прислушиваться к разговору: «…Всех мужиков с еродрома будто ветром сдуло. Остался Толя один с двумя гробами. Но не испугался: переложил из оцинкованного в деревянный. Он в оцинкованном-то весь белый был, а в деревянном — сразу и посинел». Старуха пересказала историю два раза, но ее товарки с интересом слушали в третий, не забывая причитать и креститься.

«Опять мне будет неудобно, — думал мальчик, отвернувшись к окну, — что не могу позвать ребят к себе в гости», — и вспомнил, как насмешливо сощурила губы Алка, когда на ее вопрос «какой у них дома телевизор» ему пришлось ответить «КВН», мучительно этого стыдясь. Мальчику казалось, что Алка теперь непременно представит все убожество их квартиры, воплощавшееся для него в этом морально устаревшем ровеснике. Когда-то этот телевизор вызывал у первоклашки чувство законной гордости — только у него есть телевизор, и живут они лучше всех! Но со временем почти у всех ребят появились собственные телевизоры с огромными экранами, в корпусах из ценных пород дерева, отделанные металлизированной пластмассой. Теперь, когда мальчик в одиночестве сидел у своего допотопного и большого, как комод, коричневого ящика с подслеповатым окошком посередине, с четырьмя ужасными, как костяные пуговицы, ручками, с круглой выпуклой линзой, щели которой были замазаны пластилином, и покрытого сверху белой кружевной салфеткой, телевизор стал ему казаться древней каргой в коричневом двубортном пиджаке, десять минут соображающей, прежде чем начать «чегой-то», бормотать своим невразумительным шепотом.

Надо сказать, что у бережливой родни мальчика ничего не пропадало зря. Так, мальчик донашивал почти новое зимнее пальто своего двоюродного братца, почти новое потому, что тот еще восемь лет назад, увидев, отказался его носить, что, впрочем, не так уж и важно — пальто было перелицовано из дедушкиного, и сейчас в двубортном драповом пальто с черным, чуть вылезшим каракулем мальчик запросто сходил за своего в компании старух, которые недавно с боем взяли пустой, шедший с кольца трамвай, мигом его заполонили, причем ни одна не стояла, словно они знали, по скольку влезать, и ехали теперь, крестясь и причитая, так и не оплатив проезд.

«Какие они все-таки разные, Саша и Алка! Алка, та…» Уже тронувшийся с остановки трамвай затормозил, поджидая семенящую к нему, маленькую и беленькую, прямо божий одуванчик, старушку, и прервал тем самым ход рассуждений мальчика.

— Спасибо, у вас доброе сердце, — еще не отдышавшись, сказала она сквозь трафаретное правило на стекле «С водителем во время движения не разговаривать».

Уже давно, с тех пор как объяснили, что пожилым людям надо уступать место, мальчик замечал, что ему приятней уступить место такой вот маленькой старушке, нежели толстой румяной бабе.

Алка и мальчик болтались по улицам, он рассказывал ей легенды о происхождении созвездий и показывал их на небосводе.

— Ты видишь? — спросил мальчик, но в Алкиных глазах отражались не звезды, а неоновые огни «Кафе-мороженое».

— Зайдем, — предложила она.

— Ну зайдем, — согласился мальчик с удивительной для себя легкостью, которая его будет долго потом преследовать.

Алка заняла столик, он предложил ей на выбор.

— Есть сливочное, крем-брюле, ореховое и шоколадное. Какое ты будешь?

— А давай все, — нимало не смущаясь, ответила Алка. Ей тоже было с ним легко, и она пользовалась этим.

Мальчик стоял в очереди, когда она с радостной улыбкой, словно вспомнила нечто им, двоим, очень важное, подошла к нему:

— И с сиропом.

— Сашка-то? — говорила она, выскребывая ложкой гущу растаявшего мороженого, в который уже раз по просьбе мальчика рассказывая, как Саша вернулась в палату после объяснения с ним. — Ну, она вошла и сразу — бух! — на кровать, уткнулась в подушку и давай реветь: «Он чуть не плачет, а я его не люблю-ю». И снова ревет-заливается…

«Раз Саша обо мне плачет, значит, я не совсем ей безразличен», — думал мальчик и с каждым новым витком рассуждений все более и более уверял себя в том, что Саша его почти любит. А это так утешало его бедное сердце, рядом с которым он все время носил Сашину фотографию, относясь к ней с таким благоговением, с каким дети — кому выпало такое счастье! — относятся к сокровищам, из которых они составляют свои кладики…

…Мальчик вошел в Сашин двор. С грустной улыбкой посмотрел на тонущие в луже качели. Поднялся. Позвонил. Дверь не открылась. Мальчик медленно побрел на остановку, сел в трамвай и прильнул, как всегда, к окну, надеясь ее увидеть. И вдруг увидел — она шла по дорожке, пересекающей скверик…

— Здравствуй! Ты куда?!

— Да ехал мимо и случайно тебя заметил.

— Ну… Какие у тебя новости?

— Недавно к Алке ездил…

— Зачем? — отвернувшись в сторону, как можно равнодушнее перебила Саша.

— Поговорить, — удивляясь, что она не понимает, зачем он ездит к ее лучшей подруге, ответил мальчик.

— Ах, да! Она мне говорила, что ты к ней приезжал. О звездах рассказывал.

Они молчат. Мальчик счастлив: она знает, что он может рассказать про звезды, — ему больше ничего не нужно, вот только сейчас он еще соберется с духом и скажет, что где-то в космосе…

— Знаешь, я вчера вечером шла от подружки и так в мороженку захотелось. Но была ужасная очередь!

Мальчик растерялся. Она, обидевшись на его молчание, разглядывала черные стволы двух деревьев, стоявшие в лунках с талой водой, как в блюдечках. Она подняла глаза, и вдогонку за взглядом ее серых, как воробушки, глаз мальчик запрокинул голову. Он увидел сырое, пасмурное небо, изрезанное черным, по-зимнему обнаженным переплетением ветвей, показавшимся ему в ту минуту кровеносной системой деревьев, и тогда оно поразило мальчика трагичной изломанностью своих линий. С резким криком угловатая ворона выделилась среди веток и, не нарушив графичности изображения, словно ковыляя, скрылась из глаз. И снова боль в сердце: «Никогда, никогда я не забуду Сашу…»

Когда-то, через много лет, весной, когда будет пригревать солнышко и те два дерева протянут друг другу свои майские ветви с нежной, молодой листвой, я приду с одной девушкой в это кафе.

Впервые туда попав, притихший и странный, совсем не похожий на себя, я долго-долго, так, что это вызовет недоумение посетителей, буду предаваться глупейшему занятию: вкатывать один шарик мороженого на другой. Потом я дважды надавлю соломинкой на верхний шарик — на нем останутся два кружочка — и, выдавив из себя улыбку, поверну вазочку со снеговиком в сторону девушки.

— Ты знаешь, я люблю тебя, — помолчав, ответит она. Эта фраза будет долго, чуть колеблясь, стоять в воздухе — я буду видеть ее перед собой, в то время как снеговик станет таять под теплыми, ласковыми лучами, превращаясь в приторно-сладкую, липкую лужицу. Мальчик дождался трамвая. Казалось, это был тот же трамвай, на котором он все время ехал, такой, где можно сидеть не только лицом к движению, но и спиной и даже боком. Трамвай, представляющийся мне похожим то на гроб, то на карандаш, поставленный на попа и вытянутый в длину, прежде бывшую высотой.

Мальчик оставался один на один со своей любовью. Ему казалось, что никто на свете, даже сама Саша, не способен его понять. Переполнявшее его чувство стремилось объясниться, получить словесное выражение и стать понятным его разуму. Уже вечером мальчик с нетерпением ждал, когда же погасят наконец свет и все лягут спать. При свете, днем, он не мог сосредоточиться на своих чувствах, побыть с ними наедине: если раньше мама, когда он занимался уроками с Лехой, уходила на кухню, оставляя им комнату, то теперь, видя сына праздным, уставившимся в потолок, не только не догадывалась, что ему нужно побыть одному, а даже сердилась на его безделье. Но и тогда, когда мальчика оставляли в покое, перемещение перед ним домашних притягивало его взор, обращенный в эту минуту вглубь себя, и даже, когда он ставил себе условие не обращать на них никакого внимания, то ловил себя на том, что только контролирует: обращает он или нет внимание на своих домашних.