«Я не могу поверить, что господин Лондон хоть что-нибудь знает о волках, — заявлял президент. — И я абсолютно уверен, что он ничего не понимает в том, как волки дерутся. В противном случае он, как реалист, никогда бы не написал эту историю». Особенно его возмущал эпизод схватки Белого Клыка с бульдогом Чероки, так как он считал, что бульдог не может выйти победителем из схватки с собакой-волком.

Джек Лондон ответил президенту в одном из сентябрьских номеров журнала «Кольерс»: «Президент Т. Рузвельт полагает, что бульдог не может побить в драке собаку-волка. Я же думаю, что может. Он считает так, а я — иначе. Разница в оценке ситуации может служить — да и служит — причиной игры на скачках, где каждый ставит на ту лошадь, которая, как ему кажется, обязательно выиграет. Я признаю, что именно различие в оценках и служит причиной того, что все еще существуют собачьи бои. Что я не могу взять в толк, так это то, каким образом разница в оценках достоинств бульдога и собаки-волка превращает меня в человека, искажающего картины природы, а из президента Т. Рузвельта делает торжествующего и правого ученого».

Президент послал раздраженное письмо в адрес редактора журнала, и полемика на этом прекратилась. В частном письме Т. Рузвельт признавался, что ему как президенту США вообще не следовало бы затевать эту историю. Что касается Лондона, то этот случай лишь способствовал его популярности.

В октябре 1906 года, когда в журнале «Аутинг мэгэзин» было опубликовано окончание «Белого Клыка», другой журнал — «Эврибодиз мэгэзин» — начал публикацию еще одной повести Лондона — «До Адама». В феврале 1907 года она была издана отдельной книгой. Джек утверждает, что написал эту повесть в течение сорока дней в апреле — июне 1906 года. Повесть кардинально отличалась от всего, что было написано им раньше. Это — рассказ о «раздвоении личности», о «необыкновенных снах» современного мальчика, его попытка создать «из своих сновидений… картину исчезнувшего мира», в котором — мальчик в этом уверен — «он когда-то жил». Этот исчезнувший мир существовал миллионы лет тому назад, когда еще люди жили в пещерах и могли полагаться лишь на силу своих мускулов.

Одни американские критики отмечали «простоту и кристальную ясность» языка повести, подернутой «легкой пеленой грусти», другие видели в ней попытку автора уйти от окружающей его тяжелой действительности. В известном смысле эта вещь является прямой предшественницей романа «Смирительная рубашка» (или «Странник по звездам»), созданного Лондоном значительно позднее.

Известный в то время писатель Стенли Уотерло обвинил Лондона в том, что он использовал в своей повести тематику и идеи его книги «История Эйба». Отвечая С. Уотерло и другим своим критикам, Д. Лондон отмечал: «Я написал «До Адама» потому, что не согласен с научными утверждениями С. Уотерло, содержащимися в его «Истории Эйба». У него первобытный человек в течение одного поколения открывает огонь, приручает собаку и лошадь, изобретает лук, стрелу и копье и достигает сложной племенной организации. «Это невозможно», — сказал я себе. Поэтому я и написал повесть «До Адама», в которой показываю две вещи: во-первых, ошибки и отступления в процессе биологической эволюции; и во-вторых, что в течение жизни одного поколения примитивный человек может, как это и показано в моей повести, изобрести одно-единственное орудие, например, бутыль из тыквы для переноски воды и ягод».

Известный советский литературовед Р. М. Самарин соглашался с этим утверждением писателя и отмечал, что в повести Д. Лондон «пробовал в полушутливом виде воссоздать прошлое человечества».

Некоторые современные исследователи считают, что идеи и стиль повести «До Адама» были навеяны писателю не столько наукообразной книгой С. Уотерло, сколько некоторыми рассказами Г. Уэллса. Повесть была хорошо принята читателями и разошлась тиражом более 60 тысяч экземпляров.

В это же время вышли в свет очерки, составившие известный сборник «Дорога», над которым Лондон начал работать в самом начале своей писательской карьеры. «По меньшей мере года три тому назад, — писал он летом 1899 года, — я составил конспект очерков под названием «Дорога»… Куда я этот конспект только ни посылал — и в литературные агентства, и в большие воскресные издания, — все отвергли эту идею, но я продолжал работать».

Постоянный издатель книг писателя Г. Бретт долго не соглашался выпустить очерки отдельной книгой и вообще отговаривал писателя от их публикации. Да и некоторые друзья писателя, в частности Д. Стирлинг, не могли понять, почему достигнувший широкой известности писатель хочет выставить на всеобщее обозрение свое весьма неприглядное — по их мнению — прошлое. Публично признаваться в том, что ты в молодости бродяжничал, сидел в тюрьме и все такое прочее, — зачем это?

«Я готов допустить на минуту, — отвечал Лондон, — что я абсолютно неправ, полагая, что искренность и правдивость составляют мои крупные достоинства. Я готов даже допустить на минуту, что я абсолютно неправ в своих убеждениях. И тем не менее, оглядываясь на всю мою жизнь, я не могу не сделать одного важного вывода: таким, какой я есть, меня сделал именно мой отказ следовать всяческим осторожным советам».

Бретт в конце концов издал очерки отдельной книгой с иллюстрациями и документальными фотографиями. Многие друзья писателя были шокированы.

«Я никак не могу взять в толк, почему вы утверждаете, что было бы лучше, если бы я не написал «Дорогу», — возражал Джек Джорджу Стирлингу. — Все описанное в ней — сущая правда. Я прошел через все это. И этот мой опыт — неотъемлемая часть процесса, который создал меня таким, какой я стою перед вами. Уж не наследственные ли признаки буржуазности заставляют вас протестовать?»

Даже буржуазная критика встретила новую книгу писателя «безо всяких презрительных и ехидных замечаний», которых так боялся Бретт, полагавший, что подобные насмешки критиков смогут помешать успешной продаже других книг писателя. И Джек с гордостью писал Бретту, что его очерки, вопреки предсказаниям последнего, получили весьма «благожелательные отзывы печати».

«Дорога» — это правдивый, искренний рассказ писателя о событиях, имевших место в истории американского рабочего движения, и, как свидетельство очевидца, они не потеряли своего значения и до наших дней. Очерки Д. Лондона составляют неотъемлемую часть обширного литературного наследия писателя и являются, безусловно, вкладом в мировую очерковую литературу.

12. Вызов океанской стихии

Между тем в жизни Лондона происходили важные изменения. Одни — как переселение из города на ранчо или женитьба на Чармиан — были на виду у всех и вызывали множество толков и пересудов как у его знакомых, так и в среде падких на сенсацию журналистов «желтой» прессы. Другие перемены были не настолько заметны или, во всяком случае, не привлекали такого внимания. Но они тем не менее играли большую роль в его судьбе. Ряд старых друзей не одобряли его хозяйственных увлечений, не одобряли разрыва с Бэсс, осуждали Чармиан. Постепенно они отходили от него.

С ростом известности и славы Джека все уже становился и круг друзей-социалистов, которые раньше довольно запросто встречались с ним. Да и сам Джек не стремился поддерживать настоящие отношения даже с теми из них, кого он хорошо знал многие годы. В Сан-Франциско жил и работал Джон Спид, с которым столкнула его судьба в рядах «армии Келли». Джек с большим уважением относился к нему, считая его настоящим бескомпромиссным борцом за дело пролетариата. Но встречались они редко. Так было и с рядом других товарищей-социалистов.

Преуспевающий писатель, владелец обширного ранчо, человек, тратящий на свои прихоти десятки тысяч долларов, — не совсем отвечал представлениям многих его старых товарищей о том, каким должен быть настоящий социалист. Каким образом социалистические воззрения этого увлекающегося, но всегда искреннего человека уживались с буржуазным стремлением к богатству и успеху? Частично ответила на этот вопрос Анна Струнская, которая писала через несколько лет после смерти Лондона: