Со свойственной ему энергией Лондон принимается за выполнение плана. Авторы некоторых появившихся в последние годы в Англии новых исследований о жизни и творчестве Лондона сообщают, что в осуществлении его идеи ему активно помогали члены лондонской Федерации социалистов-демократов, в частности будущий известный английский журналист Эрнест Хантер. Лондон связался с Хантером и его друзьями с помощью Анны Струнской, которая регулярно поддерживала с ними переписку. По совету Хантера он приобрел поношенную одежду и поселился в районе трущоб.
Выдавая себя за попавшего в беду моряка, Джек быстро завязал знакомства среди окрестных бедняков. Вместе с ними он торчал под дождем в толпе зевак на Трафальгарской площади в день коронации Эдуарда VII. В любое время суток он бродил по тем самым темным грязным улочкам, на которых каких-нибудь пятнадцать лет назад зверствовал Джек-Потрошитель. Зрелище условий, в которых жили тысячи людей, потрясло Джека. «Я достаточно читал о нищете, да и сам повидал ее немало, — писал он Джорджу Стирлингу, — но окружающее меня сейчас превосходит все, что я мог себе представить». То же в письме к Анне Струнской: «От этой дьявольской ямы, называемой Восточным тупиком, я просто заболел… Я вымотан до изнеможения, мои нервы не выдерживают увиденного, я страдаю до глубины души…»
Результатом этого сошествия в ад стала книга очерков с трагическим названием «Люди бездны». Он написал ее там же, в лондонских трущобах, подкрепляя свои собственные наблюдения фактами и данными, почерпнутыми из протоколов заседаний парламента, судебных отчетов, книг, и журналов, которыми снабдили его лондонские друзья-социалисты. Книга выходит за рамки простого свидетельства очевидца, является подлинным социологическим исследованием, основанным на большом документально-фактологическом материале. Незадолго до кончины Лондон признался: «изо всех моих книг я больше всего люблю «Люди бездны». Ни в одну другую книгу я не вложил столько своей юной души и столько слез, как в это исследование экономического краха бедняков».
Закончив работу над книгой, Джек Лондон отправился в короткое путешествие по Европе, побывав в Германии, Франции и Италии. Здесь его застала телеграмма о рождении второй дочери. Он поспешил домой. В Нью-Йорке он снова встречается с Бреттом, обсуждает с ним свои дальнейшие планы. Возвратившись в Калифорнию, он еще раз исправляет рукопись книги и отправляет ее Бретту.
«Сборник «Люди бездны», — объяснял Джек Лондон в письме своему издателю, — как вы скоро поймете, начав читать рукопись, это просто впечатления корреспондента, пишущего с полей индустриальной битвы. Вы, безусловно, обратите внимание на то, что, хотя ее страницы преисполнены беспощадной критики существующих условий, книга не предлагает никаких мер борьбы и не вдается в теоретизирование, — это простое изложение фактов, как они существуют в действительной жизни».
Однако приведенные в книге факты бесчеловечного отношения к рабочим и их семьям говорили сами за себя, вызывали сочувствие борьбе рабочих за свои права, за человеческие условия существования.
Бретт отправил рукопись на рецензию профессору по кафедре английской литературы Колумбийского университета Г. Карпентеру. Отзыв профессора был далеко не вдохновляющим. По его мнению, книга Лондона «не открывает ничего такого, о чем бы уже не писалось». Отметив присущее автору «соединение жестокости и мягкости» и сравнив его в этом отношении даже с Гюго, профессор, однако, высказывался против публикации книги.
Бретт не последовал совету Карпентера. Он, правда, попросил автора внести некоторые изменения в рукопись и дописать к ней «более оптимистическое» заключение. Тем временем работу начали печатать в социалистическом журнале «Уилшайрс магазин». В октябре 1903 года она вышла также отдельным изданием.
«Люди бездны» перекликаются с такими широко известными, хотя и совершенно различными по своему характеру произведениями, как очерки Т. Драйзера о Нью-Йорке, роман С. Крейна «Мэгги — девушка с улицы», бессмертная пьеса Горького «На дне», социологические исследования Д. Рииса. С выходом этой книги за Д. Лондоном прочно укрепилась репутация пролетарского писателя.
В предисловии к книге Лондон писал: «…к жизни «дна» я подходил с одной простой меркой: я готов был считать хорошим то, что приносит долголетие, гарантирует здоровье — физическое и моральное, и плохим то, что укорачивает человеческий век, порождает страдания, делает из людей тщедушных карликов, извращает их психику… Я увидел голод и бездомность, увидел такую безысходную нищету, которая не изживается даже в периоды самого высокого экономического подъема».
Вся книга — с первой главы «Сошествие в ад» до последней «Система управления» — это настоящий обвинительный акт капиталистическому обществу, ее страницы вопиют о попранной справедливости и поруганной чести. Рассказанные писателем жизненные истории простых людей, с которыми его столкнула жизнь в лондонских трущобах, поражают обыденностью и трагичностью, являются ярчайшим примером того, что господствующему классу нет дела до людей труда. Журнал «Индепендент» («Независимый») писал: «одному Лондону удалось воссоздать и донести до нас подлинную реальность» жизни на дне.
Буржуазная критика встретила «Людей бездны» в штыки. Рецензент журнала «Нейшн», например, упрекал писателя в том, что он «описывает лондонский Истсайд так, как Данте мог бы описать ад, будь он «желтым» журналистом». Автор статьи в «Атлантик мансли» считал, что очерки страдают «отсутствием чувства достоинства и твердости как в стиле, так и в духе, без чего их нельзя считать подлинной литературой». Рецензент журнала «Букмен» («Книжник») не нашел ничего лучшего, как обвинить автора в… снобизме, из-за «его глубочайшего осознания той бездны, которая отделяет бедных обитателей дна от привилегированных классов…».
Он утверждал, что Лондон чрезмерно подчеркивает свою принадлежность к «привилегированному классу», что «в своем доме он привык к хорошо приготовленной пище, приличной одежде и ежедневной ванне — факты настолько очевидные, что он мог бы лично их опустить». В своей предвзятости автор статьи не увидел, что Лондон очень точно строит очерки на социальном контрасте, подчеркивая, что «цена жизни» человека «находится в прямой зависимости от цены… костюма», который на нем надет в данный момент. Незаметно, ненавязчиво Лондон все время проводит сравнение между жизнью среднего класса и простых тружеников в капиталистическом обществе, показывая, какая гигантская пропасть отделяет его существование от жизни миллионов других человеческих существ, которые отличаются от него только тем, что у них нет денег, что за их тягчайший труд им платят жалкие гроши. Таким образом, отмеченные рецензентом «Букмена» характерные особенности очерков относятся по существу к достоинствам, а отнюдь не к недостаткам.
Показательно, что через несколько месяцев, после того как книга вышла в Нью-Йорке, ее также выпустило широко известное английское издательство, и английские критики в большинстве своем одобрительно отзывались об очерках Лондона, подчеркивая, что ему удалось описать лондонские трущобы лучше многих английских авторов.
Джек Лондон прекрасно понимал законы творческого труда, он умел писать так, чтобы читатель ощущал себя как бы непосредственным участником происходящих в книге событий. В письме к Клаудсли Джонсу по поводу его рассказа «Философия дороги» Лондон следующим образом изложил свое понимание творческого процесса: «Вы имеете дело с кипучей жизнью, романтикой, проблемами человеческой жизни и смерти, юмором и пафосом и тому подобным. Так, ради бога, обращайтесь же с ними подобающим образом. Не рассказывайте читателю о философии дороги (разве что вы сами участвуете в действии и говорите от первого лица). Не рассказывайте читателю. Ни в коем случае. Ни за что. Нет. Заставьте своих героев рассказать о ней своими делами, поступками, разговорами и т. п. Только тогда, но никак не раньше, ваши писания станут художественной прозой, а не социологической статьей об определенной прослойке общества. И дайте атмосферу. Придайте своим историям широту и перспективу, а не только растянутость в длину (которая достигается простым пересказом). Поскольку это художественная проза, читателю не нужны ваши диссертации на эту тему, ваши наблюдения, ваши знания как таковые, ваши мысли о рассказываемом, ваши идеи — нет, вложите все свое непосредственно в рассказы, в историю событий, а сами исчезните (кроме тех случаев, когда рассказываете от первого лица, как непосредственный участник). И тогда, и только тогда, критики расхвалят вас, читающая публика оценит ваши труды, и ваша работа станет настоящим произведением искусства».
