— Отрубили руку… — Грек смотрел в стол. — Чтоб всё тело спасти.

— Отрубили руку, чтоб тело спасти, — повторил я. — Сами, своей рукой, поскорей, пока никто не разобрался, что рука-то с телом одна.

Старик сидел, обхватив себя за плечи. Хмель из него вышел весь, без остатка.

А я вытащил последнее. То, что носил в себе с ночи.

— Теперь слушай, чего я тебе не сказал, Грек. Про Зуба. — Я понизил голос. — Когда мы его прижали, перед самым концом, он не молил и не каялся. Он смеялся. И знаешь, что сказал? Что не пса мы убили, а в берлогу влезли да медведю на загривок наступили. И что скоро всех нас не станет.

Грек поднял на меня глаза.

— Я ему тогда не поверил до конца, — сказал я. — Думал, пугает напоследок, со зла. А теперь, как поглядел, что на вече произошло… — Я качнул головой. — Складывается одно к одному, Грек. Зуб говорил про того же, про кого молчит вече.

— Господи, — выдохнул старик.

— Ставр был не хозяин, — сказал я. — Ставр был при хозяине кошелём. Серебро через него текло — собирал внизу, отдавал наверх. А наверху сидят те, кого никто не видит и не называет. Они его и сдали, потому что засветился. Стал виден. А им видными быть нельзя.

Грек сидел на лавке, ссутулившись. Маленький старичок, постаревший разом на десяток лет. Ещё недавно он плясал тут, размахивал кружкой, кричал, что мы снесли скалу и стали королями города.

А теперь до него доходило, что мы своротили не всю скалу, а всего лишь один камешек с её подножия.

— Так это что ж… — Грек поднял голову, и голос у него сел. — Это что ж выходит, лесной? Мы не победили?

— Победили, — сказал я. — Зуба убрали, Ставра свалили. Это победа и её не отнять. — Я выдержал паузу. — Только мы думали, что бьём по голове, а отрубили палец. И тот, чей это был палец, теперь про нас знает.

Грек сидел убитый, и надо было его делом занять, пока он со страху не наделал глупостей.

— Не раскисай, — сказал я. — Раскисать после будем, если доживём. Сейчас думать надо. Вот мы со Завидом скалу ковырнули — а кто перед той скалой теперь на виду торчит? Кого медведь, как проснётся, первым увидит?

Грек поднял голову, заморгал.

— Завида… — выговорил он. — Купцов. Они ж книгу выносили, при всём народе.

— Их, — кивнул я. — А ещё?

Старик глядел на меня, не понимая.

— Тебя, Грек, — сказал я прямо. — И меня. Подумай сам. Кто книгу Завиду дал? Ты. Через чьи руки она прошла? Через твои. А ты с кем водишься в открытую, кого в башню к себе пускаешь? Меня, Волка, Беса. Нас на том подвальном торгу твои купцы видели в лицо. — Я подался ближе. — Тряхни сейчас любого из тех купцов покрепче — что он выложит?

Грек побледнел ещё пуще, хотя бледнеть, казалось, уже некуда.

— Всё выложит, — прошептал он. — Всё, что видел. И вас, и меня.

— Всё, — подтвердил я. — Купец — он не воин. Он торгаш, у него вся храбрость до первого калёного железа. Прижмут его в тёмном углу, покажут нож — и он не то что нас, он мать родную сдаст. Те, кто за Ставром стоят нас не знает, в глаза не видел. Зато видел купцов, что нынче на вече глотку драли. Дёрнет за этот хвост — и вытянет всю ватагу.

Я встал, прошёлся по горнице.

— Вот где у нас дыра, Грек. Завид и его пузатые дружки — это наш след, по которому до нас дойдут. Пока они живы и болтливы, мы все на ниточке висим.

— Что ж делать? — Старик стиснул руки. — Бежать? Уходить из города?

— Бежать поздно, да и незачем. — Я остановился над ним. — След не обрубишь — людей-то не убьёшь, они нам самим нужны. Значит, след надо взять под охрану.

Грек глядел непонимающе.

— Слушай и запоминай, передашь Завиду слово в слово. — Я заговорил раздельно, чтоб старик ухватил каждое слово. — С нынешнего дня Завид и все его дружки, кто на вече книгой махал, по одному никуда не ходят. К каждому я приставлю своих людей. Будут при них неотлучно, днём и ночью.

— Охрану? — Грек заморгал. — К купцам?

— Охрану. Только не им в радость, а нам для спокойствия. — Я невесело усмехнулся. — Пока мой человек при купце — купца не утащат в тёмный угол и не вытрясут из него всё о нас. Если отойдёт купец без моего человека хоть на сто шагов — тут его и возьмут. И всё, мы покойники. Так что пускай терпят опеку.

Грек медленно кивал, доходило до него.

— И ещё, — продолжил я. — Скажи Завиду: пускай он и дружки его кафтаны свои нарядные снимут, а под них наденут кольчуги и носят, не снимая, пока я не велю.

— Кольчуги? — Грек вытаращился. — Купцам? Да где ж они их возьмут?

— Купят. — Я пожал плечами. — Чай, не нищие, разбогатели на наших делах. Серебро есть — пускай раскошелятся на железо. На торгу брони полно, было б на что брать. Не разорятся.

— Да их же на смех подымут — купец в кольчуге!

— Пускай поднимают. — Я качнул головой. — Над живым посмеются. Мёртвому уже всё одно. Нож в спину, Грек, кольчуга держит, а насмешка — нет. Так им и скажи.

Старик сидел, переваривал, ну а я добавил последнее.

— И вот что им ещё передай, Завиду и всем. Чтоб не думали, будто я их шкуры берегу по доброте. — Я наклонился к Греку, поглядел в глаза. — Я их берегу, потому что они могут нас сдать. Если сдадут меня — лягут со мной рядом, я об том позабочусь. Так что жить теперь будут по моим правилам. И ты тоже, Грек.

Грек глядел на меня снизу вверх, и челюсть у него потихоньку отвисала.

Утром он думал, что нанял лесных головорезов — этаких диких мужиков с топорами, на разовое грязное дело. Дело сделали и разошлись. Да только вышло иначе. Он не работников нанял, а влез в одну упряжку с человеком, который теперь по-хозяйски, сажает их всех на короткий повод — и его, старого, и важных городских купцов, — чтобы вести войну, какой никто из них и не затевал. С теми, кого вслух называть боятся.

Не на то он рассчитывал. Точно не на то.

Я поднялся.

— Не кисни, Грек, — сказал я, хлопнув старика по плечу. — Хотели бы вас бросить, уже бы отчаливали. Пока меня держишься — выживешь. Я в этих делах кое-что смыслю. Передай Завиду всё, как сказал. К обеду пришлю людей.

И вышел, оставив алхимика сидеть с открытым ртом посреди натопленной горницы, над недопитым кувшином.

Торг в Устье ревел с самого рассвета.

Я стоял в стороне, у крайних рядов, и глядел, как работает то, что мы затеяли. Важный и надутый, как индюк Гнус в чалме и полосатом халате восседал под навесом на стульчике. Хворого южного гостя он играл славно — сидел, обмахивался, цедил слова сквозь зубы, а Бес при нём вертелся приказчиком, толмачил, рядился и бил по рукам. Я к торгу не лез. Моё дело было стоять да приглядывать, чтоб всё шло по уму.

А шло оно по списку, что я написал ещё в Хлынове, у костра, и держал теперь в голове, пункт за пунктом. Не за бархатом мы пришли в Устье, не за шелками. За тем, чего в лесу не сыщешь и своими руками не скуёшь.

Главное в наших покупках было железо.

Бес торговал его у оружейного ряда, и торговалось оно тяжело. Железо на Руси — не репа, его пудами не гребут. Каждая полоса — это чьи-то недели у горна, угар да пот и скудный выход из руды. Оттого и цена кусачая. Купец, что держал ряд, отдавал товар со скрипом, взвешивал и ломил за гривенку столько, что у Беса вытягивалось лицо. Они рядились до хрипоты. Гнус под чалмой важно кивал — дозволяю, мол, бери.

Я глядел и считал в уме. Гора серебра Касима таяла на глазах, оседая у нас железом. Но иначе было нельзя. В Хлынове из этой полосы выйдут самострелы новые, жала для болтов, скобы, оковка — всё, что сильно улучшает жизнь.

Да, можно бы обходиться деревом и не тратить серебро на дорогое железо, но у нас мало времени до зимы это раз, а второе — мы не затем головами рискуем, чтобы на серебре сидеть и ни на что его не тратить. Хлынов должен жить хорошо, я так решил.

Уклад я велел брать особо. Сталь — не чета простому железу, она дороже втрое, и её мало. Микула, провожая нас, наказывал так: бери, Кормчий, уклад в брусках, не крицу сырую. Из бруска я тебе топор наварю, что сосну с маху берёт, а из крицы одна морока да потраченное время. Я наказ помнил. Бес выторговал десяток брусков и я сам их осмотрел, сам уложил в особый мешок. Настоящее богатство. За такие бруски иной мужик год бы спину гнул.