Горлышко я узнал по Дару раньше, чем увидел глазами. Знакомое дно и камни, узкий проход между двумя каменными зубами, торчащими из воды. Мы почти дома.

На скале над проходом стоял дозорный. Он увидел знакомые паруса и обводы, которые ни с чем не спутаешь, и схватил колотушку. Звонкий удар металлического била разнёсся над водой и ушёл к острову.

— Мужики-и! — заорал дозорный. — Вернулись! С возвращением, братцы! Мы заждались вас! Как вышло⁈

— Очень хорошо, Морось! — заорал Волк. — Все расскажем!

Мы шли, и я думал о том, что Дарья сейчас услышала било, отставила котёл и вытерла руки о передник, а Дубина бросил свою вечную строгальню. Микула, наверное, выскочил из кузни, а Зоя уже стоит на причале, смотрит на воду и ждёт.

«Навь» обогнула последний мыс, и остров открылся. На причале уже стояла вся толпа. Мужики радостно скалились, женщины махали, а детвора верещала и носилась по берегу.

— Э-гегей! — заорал Гнус. — Не ждали нас⁈

— Ах тыж, рыжий паразит! — крикнула Дарья. — Ждали, ещё как ждали!

Я бросил канат. Дубина поймал, захлестнул на столб и посмотрел на Бурилома.

— Живой, Атаман.

— Живой, Игнат. И ребята все целые, ни одного не потеряли.

Дубина кивнул и расплылся в радостной улыбке.

— Долго ходили. Старого ворчуна где потеряли? Да и половины мужиков нету.

— Мужики на новом месте обживаются. Мы за вами вернулись, — Бурилом соскочил на настил и хлопнул Дубину по плечу.

Мужики полезли через борт на причал, и началось то, что всегда бывает, когда свои возвращаются к своим. Люди обнимались, делились рассказами и радовались встрече.

Микула подошёл ко мне, оглядел с ног до головы, задержался взглядом на куяке, который сам мне сшил.

— Куяк мой как? Держит?

— Держит, Микула. Копьем меня ткнули даже не пробило.

— Ещё бы пробило. Я его из двойной кожи шил, с пластинами. Для того и делал, чтобы держал.

— Слушай, Микула, мы с похода железа привезли столько, что тебе надолго хватит. Не сюда, правда, а на новое место, там лежит. Степные сабли, кольчуги, шлемы. И с обормотов одних по дороге добра хорошо так сняли.

— Что за обормоты? — нахмурился Микула.

— Атаман расскажет. Там дело серьёзное, Микула. Потому и торопимся.

Пахом протиснулся между мужиками и тронул меня за рукав.

— Кормчий, а горшки мои как? Все целые дошли?

— Все дошли, Пахом. Ни один не треснул. И все пригодились.

— Правда? Все использовали?

— До последнего.

Пахом расцвёл. То, что его работа не подвела, было для него важнее любого серебра.

— Мне бы новую глину показать тебе, Кормчий. Нашёл тут, на северном берегу. Белая, жирная, стенки из неё тоньше можно делать.

— Придётся искать новую уже на новом месте, Пахом. Снимаемся не сегодня — завтра.

Дарья вышла из-за мужиков, как всегда — прямая, неторопливая, с охапкой чистых рушников в руках. Подошла к Бурилому первому, протянула. Атаман взял, утёр лицо.

— Благодарствую, Дарья.

— На здоровье, Атаман. Похудел. Кормили вас там или на подножном корму жили?

— Кормили, Дарья, но не так, как ты.

— Ещё бы так. Так, как я, никто на этой реке не кормит.

Волку подала следом. Тот кивнул молча, утёрся.

Гнус, стоявший третьим, расплылся в улыбке и шагнул к ней, раскинув руки для объятия.

— Дарья! Свет мой! Соскучился, как собака! Дай обниму!

Дарья посмотрела на него сверху вниз, оценила перевязанную руку, грязную рубаху, чумазое лицо и выставила вперёд ладонь.

— Стой, где стоишь. В прошлый раз ты ко мне лез чёрный, как печной бес, а теперь лезешь бурый, как кабан из лужи. Рушник дам. Обнимать не дам. Сначала в баню.

— Дарья, я ранен! Мне сочувствие положено!

— Сочувствие тебе положено, когда помоешься, а пока от тебя конским навозом несёт за три сажени. На, держи, — она сунула ему рушник. — И не вздумай им сморкаться.

— Она меня не любит, — Гнус обернулся к Бесу. — Видишь? Мужик с похода пришёл, руку ему порезали, под мертвяком лежал, а она мне рушником в рожу тычет и в баню гонит.

— Она тебя любит, — сказал Бес, забирая свой рушник у Дарьи. — Просто выражает это через половник.

— Через половник я тебе, Бес, тоже выражу, если не помоешься, — Дарья посмотрела на него. — Ты не лучше пахнешь.

— Я пахну потом и рекой, Дарья. Это честный запах.

— Честный, — Дарья хмыкнула. — Иди, честный, утрись вон.

Ко мне она подошла после Беса. Остановилась, посмотрела, и подала рушник иначе, чем остальным. Протянула на двух руках с поклоном и глядя в глаза.

— С возвращением, Кормчий.

— Благодарю, Дарья.

— Ты мне мужиков вернул целыми. Всех до единого. За это отдельная благодарность. Вечером накормлю, как полагается. А пока утрись и отдышись, на тебе лица нет.

— Лицо на месте, Дарья. Просто устал.

— Устал, — она покачала головой. — Вы все устали, а признаёте это, только когда падаете. Мужики.

Она повернулась и передала женщинам, чтобы раздавали остальные рушники, а я стоял с чистым льном в руках, который пах ромашкой, и прижимал его к лицу. После недели крови, дыма и навоза этот запах был как глоток родниковой воды для человека, который шёл по пустыне.

За Дарьей, чуть в стороне стояла Зоя и смотрела на меня. По тому как она держала руки, я понял, что эту неделю ей было страшнее, чем мне.

Мы посмотрели друг на друга на мгновение, не больше, но в этом мгновении уместилось всё — и неделя ожидания, и страх, и облегчение, и то, для чего слов не придумали.

Я кивнул ей. Она ответила слабой, сдержанной улыбкой, но в глазах плескалось столько затаённого тепла, что у меня на миг защемило в груди. Гнус, конечно же, это заметил. Для дурака он всегда был слишком глазастым. Он ткнул Беса локтем в бок и хихикнул. Бес только хмыкнул и, не глядя, отвесил балагуру увесистый подзатыльник, отчего тот обиженно засопел и потёр затылок.

— Ватага! — раскатистый рык Бурилома ударил по ушам, перекрывая шум реки и скрип снастей.

Атаман забрался на полено, возвышаясь над толпой. Берег мгновенно стих. Люди только сейчас начали в полной мере осознавать, откуда мы пришли.

Бурилом обвёл притихшее Гнездо горящим взглядом.

— Слушайте, что скажу! Мы прошли Прорву!

Над берегом повисла такая мёртвая тишина, что стало слышно, как плещется вода под килями. Ватажники вытаращились на Атамана, боясь даже вздохнуть. Пройти Чёртову Прорву — это не поле перейти. Никому не удавалось вырваться оттуда живым, а мы стояли здесь.

— И мы там не одни были! — продолжил Бурилом. — Лесных встретили! Крепкие люди, соседушки наши будущие. Вместе с ними мы реку чистили. Тридцать Сомов на берег вытянули! Тридцать тварей, что годами людей жрали!

Толпа ахнула. По рядам прокатился шепоток, кто-то торопливо сотворил обережный знак. Гнус гордо выпятил грудь, всем своим видом подтверждая каждое слово.

— Но мы на этом не встали! — голос Атамана набирал силу. — Пошли на юг, за Прорву! И взяли бусурманский караван! Сундук серебра, масло, заморские специи, шёлк!

Мужики на берегу жадно загудели.

— И новых людей мы с собой забрали! — в его голосе зазвенела сталь. — Больше двадцати душ рабов с вёсел сняли! Теперь они вольные!

Гудение переросло восторженный рёв, но Бурилом снова вскинул обе руки, требуя тишины. И когда берег замер, выдал главное:

— Два корабля ещё взяли. Пошли место искать для нового дома… и на степной разъезд налетели. Двести сабель было.

Женщины испуганно охнули, кто-то в страхе прикрыл рот рукой. Двести степняков — это верная смерть для любой речной вольницы. Бурилом выдержал паузу и хищно оскалился.

— Мы их всех положили. Все двести псов остались лежать на земле. Мы отбили у них полон — под сотню душ, которых они в степь волокли. Теперь нас — почти две сотни душ!

Взрыв, последовавший за этими словами, оглушил. Люди орали, потому что такой поход, если вдуматься, в летописи записывать надо.