К кострам начали подтягиваться женщины, разглядывая эдаких молодцов. Останавливались, смотрели, шептались, прикрывали рты ладонями.

Дарья вышла и замерла. Оглядела строй с головы до ног. Потом ещё раз, уже медленнее.

— Ну дела, — сказала она.

Из-за её спины выглянула Зоя. Посмотрела на мужиков и остановила взгляд на мне. Я стоял среди своих в чистом кафтане и подмигнул девчонке, весело улыбаясь. Она засмеялась и отвела взгляд.

Бурилом пришёл со стройки. Рубаха его была в опилках, руки в смоле, борода всклокочена. Увидел ватагу и нахмурился.

— Вы чего тут, на смотрины вырядились?

— Ничего ты не понимаешь, атаман! — Дарья развернулась к нему так, что Атаман даже опешил. — Глянь, какие орлы! Хоть посмотреть приятно, не то что на вас, леших! Ты когда бороду последний раз ровнял? В ней уже воробьи гнездиться могут!

Бурилом посмотрел на Дарью, на хихикающих женщин, скалящуюся ватагу и благоразумно промолчал.

Я с весельем смотрел как мужчины расправляют плечи. Женское внимание всегда делает с мужчиной то, чего не делает ни серебро, ни меч.

И тут из-под навеса вылез Гнус.

Необъятный шёлковый халат, расшитый золотой нитью, сидел на нём ладно, потому что под халатом были свёрнутые тряпки, превратившие тощего Гнуса в пузатого купчину. На голове чалма, намотанная хоть и криво, но внушительно. Лицо подведено сажей, как у бусурман. От этого Гнусовы глаза казались хитрыми и колючими. На пальцах здоровой руки — два перстня с камнями. Больная рука покоилась на перевязи из дорогого шёлка.

Гнус задрал подбородок, прищурился, окинул мужиков ленивым надменным взглядом и процедил:

— Ну что, стража? Чего застыли? Готовы служить своему господину?

Мгновение тишины. Потом Лыко крякнул. Брага хрюкнул. Клещ зажал рот кулаком. И тут прорвало всех — ватага заржала так, что с ближней сосны сорвалась ворона.

Я смотрел на Гнуса и видел настоящего южного купца. Раненого, капризного, которому все вокруг должны и которого нельзя трогать. Тряпье под халатом давало нужный объём, а надменный прищур Гнус держал так, будто всю жизнь этому учился.

Сойдёт. Ещё как сойдёт.

Я обвёл взглядом свой отряд. Ни один мытарь на реке не заподозрит в них лесных ушкуйников, потому что выглядели они как справная купеческая гридь при раненом хозяине.

Я посмотрел на реку, где у берега покачивался трофейный струг с Касимовым флагом на мачте.

— Отлично вышло. Ждем когда Микула доделает кольчуги, грузим товар и выходим.

Привет, ребята. С завтрашнего дня и до конца тома главы будут выходить через день. Мне нужно немного выдохнуть и спланировать историю дальше. Спасибо вам за понимание;)

Следующим утром я сидел на бревне у обрыва и никак не мог отпустить мысль, которая грызла меня со вчерашнего вечера.

Мы пойдём в Устье под Касимовым именем, пройдём мытарей, закупим всё, что нужно Хлынову, и вернёмся. Хорошо. А потом? Касим мёртв, и рано или поздно кто-нибудь об этом узнает, потому что торговый люд болтлив, а река не умеет хранить тайны. Когда это случится, Касимовы грамоты превратятся в приговор для любого, кто с ними попадётся.

Один рейд под чужим именем у нас может и получится, если повезёт. Дальше — всё, ход закрыт.

А остатки серебра и шёлка? А другой товар, который мы возьмем на юге? Всё это добро, которому радуются мужики, будет лежать в Хлынове мёртвым грузом. В деревнях продавать такой товар бесполезно. Там таких денег отродясь не было. Менять тоже бесполезно. Шёлк это вообще отдельная песня. Он стоит огромных денег. Мы будем сидеть на яру, богатые и голодные, как пёс, который стережёт кость, но не может её сгрызть.

Как из этого вылезать — я не знал, и от незнания злился, потому что привык, что голова моя даёт ответы, а тут голова молчала, как пустой колодец, в который орёшь и слышишь только собственное эхо.

Рядом, у самой воды, сидел на корточках Карасик. Пацан прибился ко мне и с тех пор держался рядом, словно щенок возле того, кто первый его накормил. Семьи нет, а один он кому нужен? Тем более спина после плети у него ещё не до конца зажила. Среди здоровых мужиков, которые ворочали брёвна и тесали срубы, он чувствовал себя лишним. Никто ему этого не говорил, но Карасик и без слов всё понимал, и от этого старался быть нужным — подай, принеси, подержи. Так и вышло, что я забрал его под свою опеку. Кормил хорошо, учил, ну и поручал мелкие дела, с которыми он мог справиться.

Сейчас он остервенело тёр свою рубаху щёлоком. Тонкие руки покраснели до локтей, но пацан не сдавался. Скрёб и скрёб, потому что пятно не отходило, а Карасик был из тех упрямых, кто не отступает, пока дело не сделано, даже если дело — бурое пятно на ветхой рубахе.

Я посмотрел на его красные руки и на мутный щёлок, стекающий с ткани. Вспомнил, как вчера мы скреблись этой дрянью. Клещ тогда выл, что глаза разъело, а Лыко просто шипел сквозь стиснутые зубы.

Да уж. Было бы у нас нормальное мыло, горя бы не знали.

Я выпрямился на бревне так резко, что Карасик вздрогнул и обернулся.

Можно же попробовать его сварить. А как?

Жир и щёлок дают мыло это я знал из своей прошлой жизни, воспоминания о которой сейчас лежали на дне памяти, как затонувший топор. Я стиснул виски ладонями и закрыл глаза.

Первым всплыло видео. Бородатый мужик на канале про выживание сидел у костра и варил мыло. Он топил жир, заливал щёлоком и мешал всё это добро, морщась от вони. На выходе у него получилась бурая, склизкая жижа, которую он назвал мыльный клей. Ей можно отмыть руки, но она расползалась между пальцами.

Значит, жир плюс щёлок — это только половина дела. Как из этой жижи сделать твёрдый брусок? Я сидел, пытаясь нащупать нужный осколок памяти, и тут вспомнил свою бабушку.

Воспоминание пришло вместе с запахом печного дыма и кислого теста. Моя бабушка презирала покупное мыло. Так вот для бани, после забоя свиньи, она варила настоящее мыло из обрезков и нутряного сала. Добавляла туда травы и многое другое для нежности и запаха, а потом…

Что же она потом туда бросала? Ведь помнил же, но как назло именно сейчас вспомнить не могу.

Она ведь даже мне об этом говорила, многозначительно поднимая палец. Я прокрутил в голове все воспоминания с ней. Жир, щелок, мешать, травы и… да чтоб тебя, пакость!

Что мы имеем? Вода с жиром. Как сделать так чтобы мыло всплыло наверх, отделившись от воды?

Нужно изменить саму воду. Сделать её тяжелее и плотнее, чтобы она сама вытолкнула мыльную гущу наверх. А чем в деревне утяжеляют воду? Что забирает в себя влагу?

В памяти вдруг ярко мелькнула картинка: бабуля зачерпывает из деревянной бадьи горсть белых кристаллов и щедро швыряет прямо в кипящее варево.

Высаливание. Бабушка произносила это слово так, будто делилась великой деревенской тайной.

Соль же! Елки-палки! Вот чего не хватало. Вот что превращает жижу в твёрдый кусок.

Я открыл глаза. Солнце уже поднялось над яром, где стучали топоры строителей. Карасик сидел у воды, остервенело скрёб свою рубаху и поглядывал на меня с явной тревогой. Кормчий, который долго сидит с закрытыми глазами и молчит, пугал его больше, чем Кормчий, раздающий приказы.

— Карасик, — сказал я, поднимаясь. — Достирывай рубаху и пошли химичить.

— Куда?

— К Дарье. За котелком.

Пацан выжал рубаху, вытер красные от щёлока руки о штаны и побежал следом.

Дарья стояла у костра и мешала кашу в большом котле. Когда я подошёл, она смерила меня таким взглядом, каким хозяйка смотрит на кота, подозрительно трущегося у стола.

— Чего тебе, Кормчий?

— Котелок нужен, Дарья.

— Зачем тебе мой котелок?

— Мы с Карасиком варить будем одну важную штуку, — я потрепал мальчишку по голове, а тот сразу приосанился. — Если получится — тебе первой покажу, сама потом благодарить будешь.

— Благодарностей он захотел, — Дарья хмыкнула. — Бери вон тот, с отбитым краем. Только смотри, Кормчий, если прожжёшь мне дно — я с тебя за него три шкуры спущу.