Гнус смотрел на меня, и рот у него медленно растягивался в ту широкую, хитрую, восторженную ухмылку, которая появлялась на его лице только тогда, когда Гнус видел что-то по-настоящему красивое. Например, замысел, от дерзости которого захватывает дух.

— Кормчий, — сказал он тихо. — Это самая наглая вещь, которую я слышал в жизни. И я тебе точно говорю — это сработает.

— Сработает, — согласился я.

Мы посмотрели друг на друга, и тут Карасик, про которого мы оба забыли, подал голос от костра:

— Кормчий, оно тут булькает сильно. Мешать?

— Мешай, Карасик. Мешай и не останавливайся. Ты сейчас варишь не мыло. Ты варишь наше будущее.

Пацан кивнул с таким серьёзным лицом, будто понял каждое слово. Может, и понял. Карасик был из тех, кто понимает больше, чем показывает.

Через время вода в котле сильно выкипела, и варево стало вязким. Оно уже не булькало, а ухало, лениво выплёвывая сизые пузыри. Карасик, провонявший насквозь так, что к нему впору было мух приманивать, давно перестал жаловаться. Он мешал жижу с тупым упрямством человека, который привык терпеть.

— Всё, Карасик, тормози, — скомандовал я, забирая у него палку. — Дуй к Дарье. Скажи, Кормчий просит соли три хорошие мужские горсти, пусть не жмётся.

Пацан сорвался с места так, будто ждал этих слов весь день. Вернулся быстро, бережно неся в подоле рубахи соль.

Я зачерпнул горсть кристаллов, бросил прямо в кипящую жижу и начал быстро перемешивать.

Варево мгновенно отозвалось: зашипело, пошло мелкой пеной, а через несколько ударов сердца прямо на глазах начало расслаиваться. Тёмная, грязная вода вдруг отсеклась, потяжелела и ушла на дно, а на поверхность густыми хлопьями стала всплывать плотная желтоватая масса.

Сработало. Спасибо тебе, бабушка. Кто б подумал, что твоя наука пригодится вот так.

— Работает, Кормчий… — завороженно прошептал Карасик, забыв про вонь и нависая над самым краем.

— Ещё как работает. Беги за Дарьей. Зою позови. И Бурилома найди, скажи — Кормчий просит подойти. Представление начинается.

Пока пацан бегал, я сдвинул котелок с огня, зачерпнул ложкой верхний слой и выложил на плоский камень остывать. Масса на глазах схватывалась, превращаясь из жижи в упругий, тёплый кусок.

Первой пришла Зоя. Осторожно принюхалась, сморщила нос, но подошла ближе. За ней чеканила шаг Дарья, на ходу вытирая руки о передник. Бурилом подтянулся следом. Гнус материализовался откуда-то сбоку и уселся на чурбак, приготовившись смотреть.

— Ну, чего звал? — Бурилом хмуро оглядел нас. — И чем вы тут весь день воняли, алхимики хреновы? Вон, Лыко до сих пор плюётся.

Вместо ответа я взял с камня остывший мыльный комок. Подошёл к ведёрку с водой, щедро плеснул на руки и принялся растирать кусок между ладонями.

Пена пошла не сразу, но вскоре выступила густо. Настоящая мыльная пена, от которой въевшаяся лесная грязь и сажа сходили с кожи так легко, будто их смывало не водой, а магией. Я сполоснул руки и показал. Чистые. Аж скрипят.

— Это что такое? — Зоя неверяще шагнула ближе.

— Мыло, — ответил я. — Из старого сала, золы и соли.

Дарья молча вытянула руку. Я отщипнул кусок и положил ей на ладонь.

Стряпуха плеснула воды и начала тереть. Когда меж её красных, огрубевших от постоянной готовки и стирки пальцев полезла густая белая пена, Дарья замерла. Она стояла и смотрела на свои руки так, будто видела их впервые. На её лице отразилось такое сложное чувство, что Бурилом перестал хмуриться и удивлённо уставился на неё.

Зоя тоже протянула ладошки. Взяла маленький кусочек, намылила осторожно, смыла пену, потрогала чистую кожу и подняла на меня сияющие глаза.

Бурилом кашлянул.

— А ну, дай-ка.

Огромная медвежья лапа Атамана, чёрная от копоти, покрылась пеной. Бурилом с силой потёр ладони. Грязь собралась мгновенно.

— Хм, — рокотнул Бурилом. Потёр ещё. Сполоснул руки. Осмотрел чистые мозоли. — Хм.

— Это не просто мыло, Атаман, — сказал я, глядя ему в глаза. — Перед тобой наш новый товар. И это наша купеческая маска, с которой мы сможем ходить через княжьи заставы без Касимовых грамот. Но об этом вечером поговорим.

Бурилом ещё раз посмотрел на свои руки, сжал их в кулаки.

— Вечером. Добро.

— Дарья, — я повернулся к стряпухе. — Как время будет нужно травы собирать. Женщинам скажи. Мяту, чабрец, ромашку — всё, что найдёте душистого. Вы и так собираете на отвары, но нужно побольше. Будем добавлять отвары в котлы, чтобы мыло пахло лесом и травами, а не старым салом.

Дарья посмотрела на мыльный комок, оставшийся у неё в пальцах. Потом перевела взгляд на меня. Губы её дрогнули, складываясь во что-то непривычное.

— Зоя, — скомандовала она так решительно, что Карасик вытянулся по стойке смирно. — Чего стоишь? Мята у ручья, чабрец за перешейком. Бери корзины, живо. И Дубину крикни, пусть бадью новую под щёлок сколотит!

Гнус, сидевший на чурбаке, хмыкнул и покачал головой:

— Кормчий… Дарья сейчас улыбалась. Я за три года ни разу не видел, чтоб она так улыбалась. Ты ей, кажись, смысл жизни подарил.

Я обернулся к котелку. Карасик стоял рядом и улыбался так, что лицо светилось. Я подошёл и потрепал его по волосам.

— Молодец, Карасик. Сегодня ты заработал себе ремесло. Будешь у нас первым подмастерьем.

Пацан расплылся в улыбке еще сильнее.

Вечером под навесом из лапника собрались все, кого я позвал. Бурилом сел на толстый чурбак у самого огня, по правую руку от него пристроился Волк, дальше Микула с Дубиной. Дарья пришла последней, вытерла руки о передник и встала за спинами, как стояла всегда, будто и не на совет пришла, а так, мимо проходила. Бес сидел на корточках в тени. Гнус устроился рядом со мной и ёрзал от нетерпения, как пацан перед делёжкой добычи.

Я дождался, пока угомонятся, и положил на плоский камень перед костром серый брусок.

— Вот, — сказал я. — Смотрите все. Это наш пропуск через любую заставу на реке.

Волк наклонился, взял брусок двумя пальцами, понюхал. Хмыкнул.

— Мыло твоё вонючее. Видели уже. Бабы уже пищат от радости, — он бросил кусок обратно на камень. — Кормчий, ты нас зачем собрал? Хвалиться, что грязь отмывается?

— Затем, Волк, что Касимовы грамоты — это удавка. Сейчас она лежит свободно, а затянется в один день. Купец мёртвый, река болтливая. Кто-нибудь в Устье спросит, отчего Касим перестал с власть имущими связь поддерживать, хотя сам уже приплывал на торг. Почему он рабов не купил? И всё, приплыли. Один раз мы с ними в Устье сходим и все. Второй раз с этими грамотами нас вздёрнут.

— Так не ходить в Устье, — пожал плечами Волк. — Брать на воде, как брали.

— И сидеть на серебре, как старый пёс на кости, — подал голос Гнус. — Вроде кость, а грызть-то нечем! Ты шёлк куда понесёшь? Лешему продашь? У нас добра немеряно, а купить на него в лесу можно только шишек.

Волк глянул на Гнуса так, что другой бы заткнулся. Гнус не заткнулся, только подобрал ноги.

— Говори, Кормчий, — Бурилом подкинул в огонь полено. — До конца говори.

Я присел у камня, чтобы видеть все лица разом.

— Я договорюсь и Грек справит нам настоящую купеческую грамоту, с печатью. Лесная артель мыловаров — варим мыло и возим в город на продажу. Мытарь на заставе открывает мешки, а там мыло. Он берёт пошлину с товара, машет рукой — и мы проходим. А что под мылом лежит, на самом дне, того мытарь не ищет. Кто станет рыться в грузе? Никто сроду не рылся.

— А Грек твой нас не сдаст? — Микула почесал бороду чёрными пальцами. — Грамота — это его голова на кону рядом с нашими.

— Потому и не сдаст. Грек считать умеет лучше любого мытаря. Мы ему мыло — он его сбывает через свою лавку за долю. Если захочет, мы ему и южный товар дадим. Он и его сбывает, за долю пожирнее. Сдаст нас — потеряет реку, которая несёт ему серебро сама.

Дубина крякнул, поскрёб затылок.