Тряпица исчезла за пазухой так быстро, будто её и не было. Десятник разом подобрел лицом, свернул грамоты, вернул Бесу и даже Гнусу кивнул почти ласково:

— Пусть выздоравливает господин. Вы же в Устье заходить будете? — Бес кивнул. — Лекарь в Устье есть добрый, у Рыбных ворот спросите… Эй! — это уже своим. — Отчаливаем!

Стражники перелезли обратно. Крюк сняли. Патрульный струг отвалил и пошёл дальше — выискивать на плёсе следующую жертву.

Бес стоял на носу и смотрел ему вслед с лицом приказчика, у которого день как день. Только пальцы на суме с грамотами разжались не сразу.

Патруль отошёл на перестрел, и палуба выдохнула. У Лыко разжались плечи, Клещ перестал изображать идола и почесался, а Гнус сел на тюках и стянул бы чалму, если б я не рявкнул держать роль.

— Кормчий, — Лыко оглянулся на удаляющийся патруль. — А ведь сожрали. С потрохами сожрали, даже не поморщились.

— Жадный сожрёт что угодно, если сверху серебром присыпать, — сказал Волк. Он отлип от ларей и сел, но бдительность не ослабил. — Бес. Складно врал. Где выучился?

— Жизнь учила, — Бес убрал суму под скамью. — Половина дела — Гнус сделал. Я уж думал, переиграет, а он в самый раз взвизгнул.

— Это не я, — Гнус важно поправил перевязь. — Это господин Касим. Я б так не сумел.

Карасик у его ног наконец опустил лопух и поглядел на меня — заслужил, мол? Я кивнул пацану. Заслужил. Трясся он на совесть.

А река пошла дальше, и пошли дни.

Устье — это не город за поворотом, до него от наших проток воды было на добрых три дня хода, да ещё и против течения. Шли от света до света: на вёслах по тихому, под парусом, где ветер давал. Ночевали на островах, выставляя дозор, костёр жгли малый, в яме. Дважды нас ещё останавливали — раз на заставе у Кривого мыса, раз просто наглый патруль посреди реки. И оба раза повторялось одно: грамоты, хворый господин, гортанная ругань, тряпица сверху. К третьему разу ватага играла спектакль уже без меня — каждый знал своё слово. Гнус вошёл во вкус до того, что начал капризничать и вне роли: то вода ему тёплая, то Карасик машет без души.

Река с каждым днём становилась шире и многолюднее. Встречные барки шли уже вереницами. По берегам пошли деревни — не наши пуганые выселки в две избы, а справные, с мостками и лодками у каждого двора. Чужая земля, сытая. Мужики смотрели на неё с берегов наших ночёвок молча, и я знал, о чём они молчат: у нас на яру — три по пол сруба и те без крыш.

— Ничего, — сказал как-то вечером Рыжий, ни к кому не обращаясь. — И у нас так будет.

Никто не ответил, но в угли в ту ночь смотрели долго.

На восьмой день, после полудня, ветер принёс новый запах. Дёготь, дым, рыба — много рыбы, свежей и вяленой разом, — а под всем этим тот особый дух большого жилья, который не спутаешь ни с чем. Карасик первым задрал нос, принюхиваясь.

— Кормчий, чем пахнет?

— Городом, Карасик.

Струг обогнул лесистый мыс — и Устье открылось всё разом.

Оно лежало на правом берегу, в излучине. Десятки мачт качались у пристаней, как камыш, — струги, барки, насады, тяжёлые ладьи с задранными носами. Над мачтами орали чайки, кружась тучей, как мошкара. Дальше громоздился город: серые крыши вперемешку с соломой, дымы из труб, частокол по гребню холма, над частоколом — маковка церкви. У воды копошился люд, и даже отсюда, с реки, было слышно ровное гудение, какое издаёт только большой торг. В прошлый раз мы заходили с гнилой протоки тайно и всего этого не видели, а посмотреть было на что.

Ватага бросила грести. Лыко присвистнул. Клещ с Бугаём смотрели, раскрыв рты, как дети. Да чего там — у меня самого, видавшего порты покрупнее на два мира, что-то ёкнуло.

— Вот оно, значит, какое, — тихо сказал Карасик.

— Рты закрыть, — скомандовал я, перекладывая потесь. — Вы это видели сто раз, гридь. Лыко, вёсла на воду. Правим к дальним пристаням, где барки стоят, — туда, где люднее. В толпе самое тихое место. Гнус — страдать. Карасик — махать.

Струг ожил, выровнялся и пошёл к лесу мачт. Первый рубеж был позади. Теперь предстояло найти в этом муравейнике одного хитрого человека.

Лавку Грека.

Струг втиснулся в портовую толкучку, и река кончилась. Началась давка.

Лодки стояли тут борт к борту. Тёрлись досками, скрипели, ползали туда-сюда. Хозяева переругивались через головы: кто кого не пускает, кто лезет без очереди. Я вёл струг сквозь эту кашу малым ходом, как сквозь битый лёд: где щель — туда нос, где затёрло — стой, жди, пока разойдутся. Руки сами помнили работу, хоть лёд тут был не лёд, а чужие борта.

— Табаним помалу. Держим на тот насад с бочками. За ним просвет.

Мужики молча работали веслами. Гнус полулежал на тюках хворым Касимом и обмахивался лопухом, но глаза держал прикрытыми — берёг роль. Карасик у его ног притих и давил пацанячье любопытство, только нос задирал, ловя городские запахи.

Я дождался, пока ближняя долблёнка отвалит, и заговорил вполголоса:

— Братцы, ко мне поближе. Рожи не вытягивать. Слушайте как будем действовать.

Волк подобрался к корме будто невзначай — поправить кольчугу, глянуть за борт. Бес уже стоял рядом. Гнус приоткрыл один глаз.

— На торг сразу не суёмся, — сказал я. — Серебром светить не будем. Пусть говорят, что южанин богатый приплыл, а видят пусть мало. Сперва снимаем двор. Оседаем там без суеты. День-другой слушаем город — что почём, у кого что лежит, кто чем дышит. Скупать товар будем тихо, частями, через разных людей. Чтоб никто не сложил, сколько взяли и куда повезли.

— Долго, — буркнул Волк. Он мерил берег неприязненным взглядом. — Зашли, взяли что надо, ушли. Зачем хвост распускать?

— Зашли, взяли, ушли — это в прошлый раз было, — сказал я. — Помнишь, чем кончилось? Нас в том переулке чуть на ремни не пустили.

— Так мы им за то ещё должны, — Волк оскалился. — Я не забыл.

— И они не забыли, — Бес обернулся, и веселья в нём поубавилось разом. — Кормчий верно говорит, Волк. Всякая торговая шваль, что под Зубом ходит, рожи наши помнит. Сунемся открыто, начнем скупать всё быстро и много — к вечеру весь торг зашепчет, что лесные тати воротились. А оттуда и до самого Зуба слушок доползёт.

— Потому и делаем всё тихо, — я переложил потесь, обходя плот с лесом. — Зуба брать надо грамотно. Продумать всё. Только не сегодня, пока у нас лари серебром набиты. Сперва дело, после — счёты.

Гнус подал голос из-под полуприкрытых век, не меняя страдальческой рожи:

— А я, значит, опять в этой бабьей тряпке преть буду?

— Будешь, — подтвердил я. — На пристани ты Касим, хворый и важный. Сойдём, запрёмся за тыном — снимай тряпку и отдыхай. Заслужил.

— Слава речным богам, — выдохнул Гнус с таким чувством, что чуть лопух не выронил.

— А к Греку, — голос я сбавил ещё на пол тона, — пойдём сегодня. Узким кругом пойдём, чтобы лишних взглядов не привлекать. Кого беру — скажу на дворе. На такое дело толпа без надобности.

Карасик дёрнулся, набрал было воздуху — вопрос так и распирал пацана. Я скосил на него глаз, и он осёкся, проглотил своё «а я?» обратно. Учится, молодец.

— Так, слушай команду, — сказал я в полный голос: разговор был окончен. — Правь во-он туда, где барки купеческие жмутся. Где гуще народ.

— В гуще нас и не разглядят, — кивнул Бес.

— На то и расчёт.

Струг повело к пристаням. Я перехватил потесь поудобнее, выискивая, к какому мостку приткнуться, чтоб не на самом виду, но и не в глухом углу, где чужаков первым делом и щупают. Народ на причалах кишел — грузчики, приказчики, женщины с корзинами, мужики рабочие. Над всем этим висел ровный гул, какой держится только над большим торгом, да крик чаек, дерущихся за рыбьи потроха.

Где-то там, в каменной верхотуре за крышами, сидел над своими корчагами безумный дед. Ждал, поди, того лесного бродягу с куриным яйцом. Вот и дождался.

— Причаливаем, — бросил я. — Бес, мыт готовь. Гнус — страдай красиво.