К мосткам мы приткнулись с краю. Лыко завёл конец на столб, притянул. Струг ткнулся бортом в почернелые сваи и замер.

Я сошёл первым, как охране и положено. Под подошвой колыхнулись склизкие доски. Воняло тут так, что с непривычки вышибало слезу. Карасик ступил следом, сморщился и зажал нос ладонью.

— Дыши ртом, — обронил я вполголоса. — И руку убери. Невольнику смрад не помеха.

Пацан руку опустил. Кривился, но терпел.

Не успели мы и половину выгрузить, как переваливаясь уткой по мосткам, прикатил толстый мытарь, в добром кафтане, с навощённой дощечкой и писалом за ухом. За ним плёлся малый с сумой для серебра. Мытарь оглядел струг, прищурился на осадку, пожевал губами.

— Чьи? Откуда? Надолго встали?

— Купца Касима люди, — Бес поклонился ровно настолько, чтобы показать вежливость, не ниже. — С низовьев пришли, за товаром. Постоим, пока господин закупается.

— Постоите — платите. — Мытарь зацарапал писалом по воску. — Стояночное с судна. С головы по людям. — Он повёл подбородком, считая нас глазами, и споткнулся о Карасика. — А энтот чей будет? Раб? С живого товара особый мыт.

Гнус, не подымаясь с тюков, прогнусавил что-то гортанное и сварливое, со знакомым уже взвизгом на конце. Карасик от господского рыка втянул голову и затрясся вдвое усерднее.

— Господин гневается, — со вздохом перевёл Бес. — Говорит: где это видано, мыт с пащенка драть, который и серебрушки не стоит. Говорит: в полдень я тут полгорода кормить буду на закупе, а у меня за дитятю серебро тянут?

Мытарь глянул на хворого богача, на перстень у того на пальце, на скучного Волка, что стоял над ларями скалой, и в толстой его башке щёлкнуло: с этих сегодня капнет крупно, лучше не злить по мелочи.

— Ну, дитё не считаю, — пошёл он на попятную. — С судна да с людей давай.

Бес отсчитал стояночное. Сверху еще чуть отсыпал, не дав мытарю и рта раскрыть про «досмотр».

— Это господин жалует. Чтоб струг наш никто чужой не тревожил, пока стоит.

Серебро кануло за пазуху, как камень в воду. Мытарь разом подобрел, черкнул бирку, сунул Бесу.

— Стойте с миром. Покажете на выходе. — И покатил дальше, к соседней барке.

— Жирный, — буркнул Волк ему вслед, взваливая ларь на плечо. — Такого только режь да топи, серебром лопнет.

— Да уж это точно, — сказал я. — Бери добро. Уходим с воды.

Лари и тюки мы взвалили на себя сами. Чужим грузчикам касаться нашего добра было нельзя — под двойным дном ларей лежало то, за что на любом торгу глотку режут. Гридь и понесла. Бес впереди дорогу показывал. Гнуса вели под локоток, как и подобает хворому господину, а Карасик семенил у его ноги с лопухом, хоть махать на ходу было и незачем, но для виду.

Мы прошли посад и Устье обступило нас со всех сторон.

После Гнезда, после наших трёх полусрубов без крыш, город валил с ног своим размахом. Дома стояли на каменных основаниях, в два этажа, с резными гульбищами поверху. Народу — не протолкнуться. Орали торговцы, нахваливая товар, грохотали телеги. Пахло уже не портом с запахом рыбы, а печёным хлебом, кожей, пряным дымом из харчевен, и над всем этим плыл несмолкаемый гвалт.

Клещ шёл, задрав голову. Рот у него был удивлённо приоткрыт. Бугай зыркал по сторонам. Карасик и вовсе обомлел от крупного города. Глазищи в пол-лица вылупил, забыв и про лопух, и про роль.

— Рты закрыть, — процедил я, не оборачиваясь. — Гридь. Вы это сто раз видали.

Челюсти сомкнулись. Спины выпрямились. Я видел, чего им это стоит, — но они держали строй, и со стороны мы шли не разинями деревенскими, а дорогой и опасной свитой при богатом южанине, которой весь этот гомон давно поперёк горла. На нас косились, но дорогу уступали. Здоровенный Волк с топором да Бесова прямая спина приказчика говорили сами за себя.

Сам-то я портов повидал — таких, рядом с которыми всё Устье в кошель сложить можно. Но и у меня, чего греха таить, шевельнулось что-то под рёбрами от этого живого, сыто орущего города. Слишком долго мы жили зверями в лесу.

Бес вёл уверенно, ныряя из улицы в улицу, прочь от пристанской вони и сутолоки. Дома пошли справнее, заборы выше. Наконец он придержал шаг у крепких ворот в высоком частоколе и кивнул на них через плечо.

— Вон оно. Двор Третьяка. Мужик мутный, но за серебро язык проглотит, и сделает вид, что нас не видал. Тут и встанем.

Бес стукнул в калитку несколько раз с перерывами. Явно условным сигналом. За тыном брехнул и смолк пёс. Скрипнуло оконце, кто-то долго пялился в щель, потом загремел засов.

Впустил нас сам хозяин. Гладкий, кругленький, в опрятном кафтане, с лицом таким сахарно-радушным, что после него хотелось пересчитать на руке пальцы. Он скользнул взглядом по «Касиму», по ларям, по Гриди в кольчугах. Взгляд его сделался хитрым.

А потом взгляд его наткнулся на Беса и сахар на роже подтаял.

— Бес… — выговорил он тихонько. — Свят-свят. Сказывали ж, тебя на Городце… того.

— Сказывали, — Бес осклабился. — А я вот он. Земля сырая не приняла, выплюнула. Здоров будь, Третьяк. Дело к тебе.

Хозяин сглотнул, оглянулся на ворота — не видал ли кто, — и поспешно их притворил.

— Дело так дело, — забормотал он, снова натягивая улыбку. — Заходите, заходите, чего на пороге-то…

Сговорились быстро. Двор Третьяк держал для заезжих гостей — потому и клети крепкие, и забор в рост, и пёс злой. Бес запросил весь двор себе, без чужого постоя, да чтоб хозяин с домочадцами на эти дни перебрался на другой свой двор и сюда дорогу забыл. Третьяк было заломил цену, помянул и риск, и убытки. Про доброе имя тоже не забыл, но Бес отсыпал ему рубленого серебра и доброе имя отошло в сторонку. Им сыт не будешь. Хозяин смёл серебро в рукав, покланялся, шепнул, где колодец да где дрова, и увёл своих со двора, не оглядываясь. Уж этот точно нас не видел.

Калитка за ним затворилась. Волк опустил тяжёлый засов в скобы.

И двор стал наш.

Я выпрямил спину. Скучная рожа наёмника сползла сама собой — за высоким забором играть было не перед кем.

— Лари в дальнюю комнату, — велел я. — Ту, что без оконца. Туда же товар. Подоприте дверь и кого-то на охрану поставить надо.

— Так, в караул, — взял слово Волк. — Клещ, Бугай — к воротам и вдоль тына, по очереди. Лыко — на чердак, глянь оттуда округу. Дозор не спать, по двору не шастать. Чужой ткнётся — не пускать. Своих, кроме нас, тут нет. Поняли?

— Поняли, Волк, — за всех отозвался Клещ.

— Со двора не выходить. Совсем. Кто за калитку нос высунет — самолично шкуру спущу. Город не наш, потому и светиться нечего.

Пока мужики растаскивались по местам, Гнус уже воевал со своим тряпьём. Размотал чалму, швырнул её на тюк, как дохлую гадюку, содрал потный халат и остался в исподнем. Тощий, бледный, но счастливый до слёз.

— Всё! — выдохнул он, блаженно почёсывая бока. — Кончился господин Касим. Помер, лихоманка его забери. Дайте человеку квасу.

— Касим тебе ещё пригодится, — осадил я. — Тряпьё выстирай да просуши. Назад тем же порядком пойдём.

— Да выстираю, выстираю… — Гнус уже шарил по дому в поисках жбана. — Кормчий, а вы куда теперь? К деду своему бешеному?

— К нему. — Я повернулся к своим. — Волк. Бес. Со мной. Идём на разговор.

Волк коротко кивнул, скинул кольчугу на лавку — в Каменный конец гриднем не пойдёшь, там купеческая стража, а не речная пьянь, лишний раз глаз мозолить ни к чему. Натянул простой кафтан, топор сунул под полу. Бес уже стоял у калитки, готовый ко всему.

Я сходил к нашим запасам, взял небольшой узелок и сунул за пазуху. Бруски лежали в нём, обёрнутые в чистую холстину, — наше с Карасиком варево, в дорогу прихваченное.

И тут под локтем нарисовался сам Карасик.

— Кормчий, а я? — Глаза горели, лопух он уже бросил. — Я с вами! Мыло-то наше, я его сам варил, со щёлоком возился, руки до сих пор саднят! Мне ж интересно, чего дед скажет…

— Стой, — я положил ему руку на плечо, не дав разбежаться. — Это тебе не ярмарка. Мы идём к человеку серьёзному, опасному, и за ним стоят люди ещё опаснее. Там не до нянек. Понял?