— Иглы, — сказала Зоя. — Хорошие, тонкие. Ты тот раз привозил, но нас много стало. И ножниц бы малых, мои-то теперь людей стричь пошли. Нитей хороших, раны шить.

Я смотрел на неё и молчал. Просил девку заказать подарок, а она заказала инструмент. Иглы — чтобы нас одевать. Нити — чтобы нас штопать, когда привезём дырки в шкурах.

— Будут тебе иглы, — сказал я. — Самые лучшие, какие найду.

— И вернись, — добавила она совсем тихо, глядя куда-то мне в ключицу. — Целым.

— Куда я денусь. Меня тут две женщины ждут, обе грозные.

Зоя фыркнула, прикрыла рот ладошкой и отступила к матери. А я повернулся искать Карасика. Долго искать не пришлось. Пацан стоял у самых сходней и смотрел на струг таким взглядом, каким голодный смотрит на чужой каравай. Я подошёл, положил руку ему на плечо. Карасик вздрогнул.

— Кормчий, а может…

— Нет.

— Я же лёгкий! Я места не займу, я на носу могу…

— Карасик. Слушай наказ, — я развернул его к себе и присел, чтобы глаза были вровень. — На тебе всё мыловарное дело остаётся. Мыло вчерашнее нарежешь брусками, ровно, по локтю мерь. Сложишь под навес сушиться, рядком, чтоб ветром обдувало. С бабами заложите новую партию: золу пусть готовят, щёлок настаивают, сала у Дарьи спросишь — она знает, какое дать. Вернусь — проверю каждый брусок. Понял?

— Понял… — пацан шмыгнул носом.

— Не слышу.

— Понял, Кормчий! — Карасик выпрямился. — Нарезать, сушить, новую закладывать.

— Ты теперь старший мыловар Хлынова. Первый человек в новом ремесле. Когда купцы будут наше мыло нахваливать — это твоя работа в нём будет, с самого первого котла. А в Устье ты ещё сходишь, слово даю. Только в следующий раз, со своей грамотой.

Карасик кивнул. Слишком быстро кивнул и слишком легко — я ещё подумал мельком, что вчера он канючил полвечера, а тут раз — и смирился. Но тут с берега заорал Волк, что вода уходит и кого мы ждём, туман или второго пришествия, и мысль смыло.

— Всё, беги. Дело ждёт.

Карасик сорвался с места и исчез за деревьями. Я поднялся на струг последним, кивнул Бурилому на берегу. Атаман стоял, скрестив руки, рядом — Дарья, Зоя, Микула, Дубина, женщины с детишками. Весь Хлынов вышел провожать.

— Вёсла на воду! — скомандовал я.

Струг отвалил от берега. Вёсла ударили вразнобой, потом поймали ритм, и берег с машущими женщинами пополз назад. «Навь» осталась в протоке — две голые мачты торчали над ивняком, как кресты. Смотреть на них было тоскливо. Но в Устье на таком звере не покажешься. Туда идут на скромном струге, под скромным флагом мёртвого купца.

Из протоки выбрались на основное русло, и река развернулась во всю ширь. Туман сходил клочьями. Я встал к потеси — вода привычно отозвалась, развернула в голове карту: дно чистое, стрежень слева.

— Господин Касим, — окликнул Лыко, налегая на весло. — А правда, что у тебя дома три жены?

— Четыре, — лениво отозвался Гнус с кормы. Он возлежал на тюках, как и положено раненому богачу. — И все четыре по мне плачут. Греби давай, невольник, не отвлекайся.

— Это кто невольник⁈

— Все вы тут мои невольники. Я вас купил оптом, недорого. По серебряному за рыло.

— Гнус, я тебя сейчас за борт скину, — пообещал Лыко. — Будешь там своим жёнам махать.

— Не Гнус, а господин Касим. Учи роль, а то на заставе всех нас погубишь.

Мужики посмеивались, но с гребли не сбивались. Шутки шутками, а каждый понимал, куда идём. Чужая вода впереди, чужие заставы, и от того, как ляжет день, зависит вся затея с грамотой. Бес сидел на носу молча, смотрел вперёд.

Волк устроился на скамье у борта и от безделья скользил взглядом по палубе. Он осматривал берега, потом груз: лари с серебром под кормовым настилом, бочонок масла, мешки с припасом у борта. Взгляд его прошёл по мешкам, ушёл дальше к берегу.

И вернулся.

Волк нахмурился. Медленно встал, не сводя глаз с кучи у борта, где лежали мешки с сухарями. Я проследил его взгляд от потеси — и сначала не понял, что его зацепило. Мешки как мешки.

Потом крайний мешок чуть-чуть шевельнулся.

Самую малость — так шевелится груз на волне. Только волны не было, вода шла гладкая, как стол.

— А ну погодь, — сказал Волк в тишину, и мужики сами собой стали табанить. — Это чего у нас мешок с сухарями шевелится и сопит?

Он подошёл, примерился и ткнул мешок носком сапога. Мешок ойкнул.

— Ну-ка, ну-ка…

Волк ухватил мешок за горловину, дёрнул узел и вытряхнул содержимое на палубу.

Содержимое шлёпнулось на доски, охнуло и село. Содержимым оказался Карасик — чумазый, в сухарной крошке с головы до пят, с прилипшей к волосам рогожной трухой. Он заморгал на свет, как совёнок, которого вытащили из дупла, и тут же насупился, готовясь к худшему.

Худшего не случилось. Случилось хуже — ватага молчала. Мужики переглядывались, и по их лицам ползли ухмылки. Лыко подался вперёд на весле, чтоб лучше видеть. Гнус привстал на своих тюках.

— Ну чего, Кормчий, — Волк лениво разглядывал пацана сверху вниз, как кот мышь, с которой ещё не решил, что делать. — Какие распоряжения? Рыбам скормим? Или пусть сам до берега гребёт, пока вода тёплая?

— Вода ледяная, — заметил Бес с носа.

— Тем быстрее догребёт.

Карасик вскочил, попятился и вцепился в мачту обеими руками — попробуй оторви.

— Не поплыву! — голос дал петуха, но пацан упрямо задрал подбородок. — Спина у меня зажила! Чего мне в Хлынове сидеть, с бабами золу мешать? Я лёгкий, я полезный, я… я вон в мешке просидел и не пикнул!

— Сопел ты, как ёж, — сказал Волк. — На всю палубу.

— Это сухари сопели!

Мужики грохнули. Даже Рыжий хмыкнул — а это, считай, овация. Я держал потесь и смотрел на это представление, прикидывая расклад. Возвращаться — потерять полдня. Высадить на берег — пацан пойдёт лесом следом, с него станется. Везти с собой…

Я перевёл взгляд с Карасика на Гнуса. Гнус возлежал в халате, потный, важный, с веером из лопуха в здоровой руке — сам себе обмахивал рожу. И тут картинка сложилась сама. Я придумал как действовать дальше.

— Тихо, — сказал я, и смешки осели. — Карасик, иди сюда.

Пацан отлепился от мачты и подошёл, втянув голову в плечи. Я оглядел его — чумазый, тощий, глаза горят.

— Наказ мой ты нарушил. Это запомним, разговор будет. А пока слушай новый. Скажи мне — у богатого южного купца, у настоящего, может ли не быть при себе личного невольника?

Карасик хлопнул глазами.

— Не… не может?

— Не может, — подтвердил я. — Стыдоба это, а не купец. Гнусу нашему как раз помощника в ногах не хватает. Будешь сидеть у господина Касима в ногах, лопухом махать, глаза в палубу — и трястись от страха. Невольники у бусурман пуганые. Справишься?

Карасик переводил взгляд с меня на Гнуса. Потом до него дошло — его не выбрасывают, а берут в дело, — и лицо у пацана засветилось так, что хоть лучину жги.

— Справлюсь, Кормчий! Я трястись знаешь как умею!

— Вот и проверим. Господин Касим, принимай пополнение.

Гнус смерил Карасика взглядом, поморщился, как настоящий купчина при виде сомнительного товара, и поманил пальцем с перстнем.

— Иди сюда, неслух. Лопух держать умеешь? Махать будешь вот так, — он показал, — плавно, с почтением. И не дай тебе боги зевнуть при господине.

— Слушаюсь, господин Касим! — Карасик плюхнулся у тюков и заработал лопухом с таким рвением, что с Гнуса чуть чалму не сдуло.

— Тише, дурень! Плавно, я сказал! Эх, никудышного раба мне всучили, верните деньги…

Волк смотрел на это, качая головой. Потом сел на свою скамью и бросил мне через палубу:

— Кормчий, у тебя любая дырка в плане затыкается людьми, которые в неё сами лезут. Учил бы других, что ли.

— Тут не учёба, Волк. Тут талан, — отозвался Бес с носа, не оборачиваясь.

Я скомандовал грести, и струг пошёл дальше. Карасик махал лопухом, Гнус капризничал, мужики скалились. А я смотрел на воду впереди и думал, что разговор про нарушенный наказ всё-таки будет. Потом. Когда вернёмся.