Бес, сидевший через банку, даже не обернулся. Только хмыкнул.

Прорва встретила нас знакомым шумом.

Когда мы протискивались через наш ход, на берегу показался человек. Я узнал Корча по фигуре раньше, чем разглядел лицо. Он стоял, опираясь на рогатину, как стоит старый хозяин на пороге своего дома, глядя на гостей.

Рядом с ним приплясывал Сорока.

— Корч! — крикнул я с потеси.

— Кормчий, Атаман, — Корч кивнул. Он стоял и смотрел, как два корабля проходят мимо. — Назад идёте. С народом.

— Назад. Прорвались.

— Вижу. Борт ободран. Дрались?

— Дрались, Корч. На русле запань ставят. Княжьи, из Залесска. Мы через неё тараном прошли.

Корч помолчал, разглядывая содранный борт «Нави», торчащие из носа обломки щитов, усталые лица мужиков на банках. Потом посмотрел на ушкуй за кормой, на баб и детей на его палубе.

— Своих везёте.

— Своих. Всё Гнездо забрали. Идём в Хлынов.

— Хлынов, — Корч попробовал слово. — Это новое место ваше? На излучине?

— Оно. Сорока тебе рассказывал?

— Рассказывал. Говорит, обрывы, родник, перешеек. Крепкое место.

— Крепкое. Заходи в гости, Корч. Покажу.

— Может, и зайду. Когда обживётесь.

Сорока помахал нам рукой. Гнус помахал в ответ обеими руками, забыв про перевязанную, и тут же скривился от боли.

— Сорока! — крикнул он. — Жиле привет передай! Скажи, что Гнус теперь корабль водит! Одной рукой! Пусть попробует переплюнуть!

— Передам! — Сорока заржал. — Жила не поверит!

— Пусть не верит! Я ему лично расскажу, когда приплыву!

— Ты ему расскажешь, он тебе расскажет, и вы оба будете врать до утра, — сказал Бес, не оборачиваясь.

— Мы не врём. Мы украшаем.

Прорва осталась за кормой. Штанина снова приняла нас, и дальше был знакомый путь — излучины, мысы, обратки, которые я уже знал наизусть. Солнце падало за горизонт. Ветер слабел, пришлось садиться на вёсла. Мужики гребли молча, потому что устали за день так, что даже Гнус замолчал.

К Хлынову подошли поздно. Мыс выступил из темноты знакомым силуэтом, обрывы чернели на фоне закатного неба, и наверху, на плато, мерцали огни костров.

— Дома, — тихо сказал Гнус.

Корабли ткнулись в песок. На берегу уже ждал Радим с мужиками — услышали вёсла, вышли встречать.

— Все целые? — спросил Радим, оглядывая нас.

— Все, — ответил Бурилом.

Мужики полезли на берег. Женщинам помогали выбраться, детей передавали на руках. Дарья ступила на песок, огляделась в сумерках, посмотрела на обрыв наверху, на огни костров. Повернулась к Зое.

— Ну, дочка. Вот и приехали.

Зоя стояла на берегу и смотрела вверх, на мыс. Лицо у неё в отсвете далёких костров было серьёзное.

— Красиво тут, — сказала она.

— Красиво, — согласилась Дарья. — А завтра будет тяжело. Пойдём наверх, девки, устраиваться.

Женщины с детьми потянулись по тропе на плато. Мужики помогали, несли тюки, вели за руку стариков. Наверху их встретили Мироновы люди.

На берегу остались только ватажники. Они стояли у кораблей и ждали, потому что чувствовали — что-то будет.

Бурилом обвёл взглядом каждого. От этого взгляда мужики притихли.

— Ватага, — сказал Бурилом. — Все остаёмся. Разговор будет.

Он помолчал.

— В круг.

— Рыжий, позови Щукаря и остальных, — скомандовал Бурилом. — Радима с его ребятами не нужно. Нечего ему слушать о чем говорить станем.

Рыжий кивнул и убежал. Вскоре с заросшего чёрным лесом яра показались спускающиеся десяток мужиков нашей ватаги — те, кто оставался сторожить Хлынов. Впереди неспешно шагал старый Щукарь.

Они несли с собой факелы. Рваный, тревожно пляшущий свет от них выхватывал из темноты крутой склон и кромку неспокойной воды. Контраст между ними и нами резал глаз: они спускались отдохнувшими, полными сил береговыми хозяевами, в то время как мы выглядели, словно загнанная до полусмерти стая речных псов.

Щукарь сразу подошел к форштевню «Нави». Старик поднял факел повыше, осветив изодранный правый борт, где зияла полоса содранного до самого нутра дерева. Пламя выхватило погнутую железную оковку носа.

Мастер не проронил ни слова. Он лишь провел узловатым пальцем по глубокой борозде в древесине, задумчиво перекатил во рту травинку и сплюнул под ноги. Щукарь понял всё без лишних рассказов. Он опытный плотник, ему хватило одного взгляда, чтобы оценить бешеную скорость, чудовищную массу перегруженного судна и разрушительную силу скользящего удара.

Свежие мужики подходили всё ближе, смешиваясь с нами на узкой полоске берега. Они уже собирались приветствовать нас, но воздух над рекой внезапно потяжелел, приобретая плотность грозовой тучи.

— Все стоять.

Голос Бурилома прозвучал негромко, но властно.

— Ватага. В круг. Вече будет.

Сходка собиралась прямо здесь, на холодной кромке воды, под трескучим светом факелов. Толпа медленно сомкнулась. В ночной тишине тревожно зазвенели кольчуги и зашуршала кожа доспехов.

Бурилом вышел на середину импровизированного Круга. Он был измотан ничуть не меньше моего, но сейчас его огромная туша возвышалась над толпой непоколебимым монолитом, а лицо казалось грубым и злым. Давящий взгляд Атамана исподлобья медленно обвел собравшихся, пока не уперся прямо в меня.

— Сегодня на стрежне, — Бурилом намеренно выдержал долгую паузу, чтобы каждое слово впечаталось в повисшую тишину, — Кормчий сломал мое слово. Поперек приказа пошел.

Я выпрямился, игнорируя тупую боль под ребрами — след от жесткого удара о рукоять потеси. Голова, несмотря на чудовищную усталость, работала холодно и предельно ясно. Я незаметно окинул взглядом кольцо людей.

Вот переминается с ноги на ногу вымотанный Дубина, который по старой привычке встал поближе к плечу Атамана. Вот недоуменно хмурится Микула, силясь понять суть конфликта. Он был не один такой. Вся ватага недоумённо переглядывалась, силясь понять, какая шлея попала Бурилому под хвост.

В этот момент мозаика в моей голове сложилась окончательно. Бурилом устраивает показательную порку, чтобы продемонстрировать им непререкаемость своей власти. Он доказывает, что порядок в ватаге не рухнул, что его слово — по-прежнему закон, а спрос за любое неподчинение будет жестоким. Хлынов, который еще только предстояло построить, уже требовал железной дисциплины. Скорее всего, на у е у него что-то еще, но это я узнаю скоро.

Поняв эту игру, я только внутренне усмехнулся. Поиграем.

— Что скажешь, щенок? — голос Бурилома набирал угрожающую мощь, заполняя собой всё пространство между рекой и обрывом. — Главным себя возомнил? Ты баб и детей в такую мясорубку повел, что у меня жилы стынут. Риск взял дурной, бешеный! Повезло нам сегодня. Проскочили. А влети мы прямо в борт? Ты об этом думал, когда на таран шел, или только гордыня твоя ослепленная рулила⁈

Толпа замерла, боясь лишний раз вздохнуть. Только факелы продолжали яростно трещать на ветру, роняя шипящие огненные капли на мокрый песок.

И тут вперед неожиданно подался Волк. Он был вымотан не меньше остальных, но сейчас в его резком движении сквозила готовность к прыжку.

— Погоди, Атаман, — бросил он, сузив глаза. — Чего ты на него вызверился? Прошли же чисто…

— Я не с тебя спрашиваю, волчара! — рявкнул Бурилом так, что пламя ближайших факелов, казалось, испуганно шатнулось в сторону. — Не лезь поперек, когда Атаман говорит!

Волк стиснул челюсти. Его ноздри хищно раздулись, пальцы инстинктивно дернулись к поясу, но он всё же пересилил себя и отступил на полшага назад.

Я сделал уверенный шаг вперед, и неровный свет выхватил мое лицо.

— Я оправдываться не собираюсь.

Бурилом угрожающе подался вперед, и я увидел, как его мощная шея стремительно наливается багровой кровью гнева.

— Мне твои мысли понятны, Атаман, — спокойно продолжил я, не отводя взгляда от его горящих глаз. — Да только я полез в этот капкан не от юношеской дурости. Я как раз лучше остальных помнил про баб и детей. Кинь мы весла, начни табанить изо всех сил — нас бы неминуемо снесло. Течение поставило бы обе лодьи лагом, подставив борта. Княжьи дружинники накрыли бы нас стрелами прямо по открытым палубам. Расстреляли бы как уток. Сколько наших людей там бы легло за эти мгновения?