Мужики замерли, напрягшись, словно почуяли засаду.

— Так что спускайтесь в лагерь и тащите к кострам котлы с водой, — я плотоядно ухмыльнулся, глядя на их вытянувшиеся лица. — Будем делать из вас людей.

— Так вам и надо! — припечатал Гнус. — Я какую попало охрану не потерплю! Ишь, выискались тут насмешники. Маститого купца рожами своими грязными позорить!

Зою я нашёл у поварни. Она помогала Дарье выкручивать после стирки порты. Когда я подошёл, Зоя обернулась с той быстрой настороженностью, с какой оборачивалась всегда, заслышав мои шаги, — будто ждала и пугалась этого одновременно.

— Зоя, — сказал я, останавливаясь рядом. — Надо, чтобы ты меня постригла.

Она замерла. Мокрая ткань выскользнула из её онемевших пальцев и шлёпнулась обратно в таз. Зоя посмотрела на меня, потом перевела растерянный взгляд на Дарью.

— Тебя? Постричь?

— Меня. И потом ещё двадцать мужиков.

— Двадцать⁈ — она сглотнула, вытирая мокрые руки о передник.

— Двадцать. Но начнём с меня. Найди ножницы, попроси Микулу подточить, чтоб не жевали волос и нож спроси самый острый. Волосню с лица убирать будем.

Зоя стояла и хлопала глазами. Одно дело — штопать Кормчего в полутьме, когда никто не видит, и совсем другое — встать перед всей ватагой с ножом у его горла. Руки у неё мелко задрожали.

Я шагнул ближе и перехватил её запястье.

— Не дрейфь, — сказал я тихо, глядя ей прямо в глаза. — Руки у тебя верные, я знаю. Зашиваешь ты не хуже лекаря, значит, и с ножом справишься. Сделаешь всё как надо.

Она судорожно выдохнула, кивнула, высвободила руку и пошла к кузне — уже не бегом, а быстрым, сосредоточенным шагом.

Дарья молча подняла брошенный Зоей край мокрых портов, с силой выкрутила, так что вода ручьём ливанула на землю, и перебросила через верёвку.

— Мужики котлы греют, — сказала она, не глядя на меня. — Теперь волосы резать. Шкуры свои решили отскрести. К чему готовитесь, Кормчий? В Устье так просто не пустят, хоть с мытой шеей, хоть с грязной.

— Пустят, Дарья. Если мы туда не как лесные тати придём.

Она наконец повернулась. Прищурилась, вытирая лицо тыльной стороной предплечья.

— А как кто?

— Как личная гридь купца Касима. Нарядим мужиков в дорогое, отмоем, железо на них начистим. Мытарь на заставе увидит сытую, богатую охрану, увидит печать — и пропустит. А на грязных оборванцев он сразу дружину натравит.

Дарья долго смотрела на меня. В её глазах читалось понимание того, по какому тонкому льду я собираюсь провести ватагу.

— Прямо в волчью пасть, — сказала она. — В шелках да с грамотами. А если мытарь присмотрится? У нас же половина взятых кафтанов в кровище да рубленые. Под шелками дыру не спрячешь.

— А вот это уже вас, женщины, просить будем, — я улыбнулся. — Заштопать так, чтоб ни одна княжья собака не придралась. Справитесь?

Дарья поджала губы, сурово кивнула и потянулась за следующей мокрой рубахой.

— Тряпки мы заштопаем, Кормчий. Ты главное сделай так, чтоб мне потом мужиков зашивать не пришлось, когда они из Устья вернутся.

— Вернёмся целые. Обещаю.

— Обещает он… — проворчала она себе под нос, с остервенением выкручивая ткань. — Каждый раз обещает, а у меня каждый раз седых волос прибавляется. Иди уж, купеческая морда. Ждёт тебя твоя вода.

Я усмехнулся и пошёл к реке.

Мужики стаскивали кипяток к заводи за камнями. Дарья выдала им ведёрко щёлока — мутной, желтоватой жижи, от которой резко разило мокрой золой. Вместе с щёлоком все наши двадцать рыл потянулись за камни.

Бухтели все. Не потому что мытьё — диковина, а потому что мытьё без бани — это совсем не то. В Гнезде баня по-чёрному с каменкой и вениками стояла у воды. Топили её жарко и после неё ты выходил как заново рождённый. А тут — котёл с водой, ледяной речной сквозняк и едкая зола. Разница, как между наваристой ухой и сырой рыбиной с ладони.

Когда в дело пошёл щёлок и жёсткие пучки сухого камыша вместо мочалок, бухтение сменилось шипением. Щёлок не пенился — он ложился на кожу склизкой, жгучей плёнкой, безжалостно разъедая въевшийся пот и многодневную копоть.

— Эх, баньку бы сейчас… — Лыко сдавленно крякнул, остервенело сдирая с себя грязь. — С парком, с веничком берёзовым. А тут стоишь голый на ветру, как дурак, и шкуру с себя скребёшь.

— Баньку ему, — буркнул Волк. Он драил широкую грудь куском грубой холстины так, словно хотел добраться до костей. — Дубина баню ещё не поставил. Скребись чем есть.

— Волк, а ты спину потри, там у тебя между лопаток полоса грязная. Сам не достанешь.

— Сам достану.

— Не достанешь, руки коротки. Давай помогу.

— Тронешь — убью.

— Ну и ходи грязный.

Гнус мылся одной рукой и непрерывно ругался, не останавливаясь как ручей журчит. Клещ взялся ему помогать, и Гнус сорвался на визг, потому что здоровяк Клещ драил его спину так, будто очищал днище струга.

— Тише ты, медведь! У меня кожа, а не доска!

— Терпи. Касимы с грязными шеями не ходят.

Щёлок яростно впивался в свежие боевые ссадины. Я зачерпнул едкой воды и щедро плеснул себе на плечи. Рядом Рыжий молча мылил плечо, на котором наливался чернотой здоровенный кровоподтёк от удара о борт при таране.

— Бес, а ты чего тихий такой? — спросил Брага, отплёвываясь от попавшей в рот зольной воды.

— Моюсь.

— И всё?

— И всё. Моюсь, и не ору. Попробуй, может, понравится.

— Суровый ты мужик, Бес.

— Скоро ещё и чистый буду.

Вскоре на берег вылезли двадцать красных, как варёные раки, злых и продрогших мужиков. Кожа у всех горела и скрипела от чистоты. Расселись сохнуть на солнце, и Лыко с тоской посмотрел в сторону только начавшейся стройки.

— Кормчий, когда вернёмся из Устья — первым делом баню ставим. Я тебе вместо Дубины сам срублю, только чтоб больше вот так, на ветру, не стоять.

— Договорились, Лыко.

У костров нас ждали Зоя и Микула.

Зоя сидела на чурбаке, разложив на коленях чистую тряпицу, а на ней — ножницы, которые Микула подточил до бритвенной остроты, и нож с тонким лезвием. Увидев двадцать голых по пояс мужиков, красных и злых, она нервно сглотнула, но инструмент из рук не выпустила.

Микула стоял рядом, скрестив чёрные от вечной копоти руки на груди. Он смотрел на отмытую ватагу с таким выражением, с каким кузнец смотрит на что-то непонятное и потому подозрительное.

— Вы чего задумали, обормоты? — спросил он, переводя взгляд с одного красного лица на другое. — К смерти готовитесь, что ли, раз намылись?

— К жизни, Микула, — Волк подсел к костру и вытянул ноги, подставляя их теплу. — Мы в Устье идём. Под видом Касимовой охраны.

Микула помолчал, переваривая.

— Под видом охраны, — повторил он медленно. — Вот этих вот, — он ткнул пальцем в Лыко, который сидел мокрый и несчастный, — за дорогую гридь выдавать будете?

— Для того и моемся. И потому тебе работа есть. Кольчуги трофейные, те, что с Касимовых сняли, надо подогнать, чтобы сидели как влитые, а не болтались, как на чучеле. Справная охрана — это когда железо на мужике играет, а не гремит.

Микула покачал головой.

— Во сумасшедшие, — сказал он без злости, скорее с уважением признавая чужую дерзость. — Ладно. Пошли вашу сбрую смотреть.

Он развернулся и пошёл к навесу, где лежало трофейное железо. Волк поднялся и зашагал следом.

— Ну, мужики, — сказал я оставшимся. — Пока Микула железом занимается, мы займёмся головами. Кто первый?

Мужики переглянулись и промолчали, потому что стричься перед всей ватагой, да ещё девке доверить нож у горла, — это для многих было страшнее стрежня.

Тогда я сел на чурбак перед Зоей.

— Начнём с меня.

Зоя встала за моей спиной, и я почувствовал, как её пальцы коснулись волос. Они дрожали.

— Спокойно, — сказал я, не оборачиваясь. — Бока снимай полностью. Макушку оставь, там на хвост хватит. Начинай с правого виска.