— Не прожгу. И сала мне дай. Кусок нутряного, старого, какое не жалко.

— Сала ему! У меня каждый кусок на счету, а он сало переводить вздумал!

Она посмотрела на меня, потом на Карасика, который спрятался за мою спину, стараясь слиться с воздухом. Вздохнула, ушла под навес и вынесла кусок пожелтевшего нутряного жира. Запах от него шёл такой, что сразу было ясно — в кашу это уже не положишь, ну а нам то, что надо.

— Верни котелок чистым, — бросила она вслед.

— Всенепременно верну, — ответил я, топая к краю яра.

— Обязательно помоем, тётка Дарья! — пискнул Карасик.

Мы устроились на самом краю яра, подальше от шалашей, потому что я отлично понимал, какую вонь обещает этот процесс. Развели небольшой костёр из сухих дров, чтобы жар шёл ровный, без копоти. Я порезал сало мелкими кусками и бросил на дно, а Карасик следил за огнём, подкидывая щепу. Он смотрел на меня с тем жадным, восторженным любопытством, с каким пацаны смотрят на взрослых, делающих что-то запретное.

— Кормчий, а что мы делаем?

— Мыло варим. То, чем руки моют. Не щёлок, от которого у тебя ладони горят, а мыло, которое пенится и кожу не сжигает.

Карасик посмотрел на свои ссадины, потом на котелок, в котором с тихим шипением плавилось сало, и промолчал, но по глазам было видно: сама мысль о вещи, которая моет и не причиняет боли, казалась ему чистым волшебством.

Когда жир растопился, я залил внутрь ведёрко крепкого щёлока. Варево зашипело. Я взял длинную палку и начал медленно мешать.

— Держи, — я передал палку Карасику. — Мешай не торопясь, но без остановки. Круг за кругом. Бросишь — пригорит и всё пропадёт. Как устанешь — обязательно скажи и я тебя сменю.

Карасик перехватил палку обеими руками. Лицо у него стало торжественным и серьёзным, будто ему доверили держать знамя отряда.

— Молодец, правильно делаешь, — похвалил я его, когда парень освоился. — Мыловаром станешь — будешь уважаемым в гнезде.

Карасик надулся от гордости за своё дело.

Вонь началась быстро.

Сначала потянуло тяжёлым жирным духом, потом запах стал острее, пока не превратился в тошнотворное, режущее ноздри зловоние. Карасик позеленел, начал дышать ртом, отворачиваясь от дыма, но палку из рук не выпустил. Я забрал её сам, потому что пацан и так продержался дольше любого взрослого.

Ядовитый дух пополз по яру, и Хлынов ответил почти сразу.

Лыко, тесавший бревно неподалёку, воткнул топор в колоду, принюхался и заорал на весь берег:

— Кормчий! Вы там дохлого медведя в щёлоке вывариваете⁈ Мы ж тут передохнем все раньше, чем нас князь Глеб достанет!

— Терпи, Лыко! — крикнул я, не отрываясь от котла. — Зато потом будешь чистый и румяный, как девка на выданье!

— Да я лучше паршивым псом помру, чем от этой вони! — Лыко картинно зажал нос рукавом. — У меня аж глаза режет! Вы туда обмотки Дубины кинули, признавайся⁈

— Хуже! Твою совесть вывариваем! Посмотри, сколько грязи всплыло!

Мужики на стройке грохнули со смеху. Лыко тоже хмыкнул, но отступать не собирался:

— Карасик! Беги оттуда, малой! Он из тебя сейчас упыря лесного сделает!

Карасик, зелёный, как весенний лист, но донельзя гордый своей миссией, только громко шмыгнул носом:

— Я Кормчему помогаю! Мы благородное дело делаем!

— Ну помогай, помогай, — заржал Лыко. — Как сдохнешь от благородства — мы тебя в этом же котелке и похороним, чтоб два раза не копать!

Какая-то женщина с ребёнком, шедшая к роднику, испуганно охнула, услышав про покойников, и почти бегом припустила в обход, зажимая нос.

Даже Рыжий, обычно не замечавший ничего, прошёл мимо нашего костра. Остановился. Втянул воздух и нахмурился.

— Знавал я одного деда, — мрачно бросил он. — Он похожее зелье варил. От духов.

— И как, помогало? — просипел Карасик.

— Помогало. Свои же и прирезали, чтоб воздух не портил.

Рыжий выразительно покачал головой и молча свернул в сторону, а Лыко захохотал так, что чуть не свалился с бревна.

— Кормчий… — сдавленно выдохнул Карасик, зажимая нос рукавом. — Оно точно должно так вонять?

— Точно. Это жир со щёлоком реакцию дают. Воняет — значит, дело идёт.

— Тогда у нас всё очень идёт, — Карасик сглотнул. — Хоть вешайся.

Бурая жижа в котле медленно густела, меняя цвет на грязно-серый. Палка ходила всё тяжелее, и по этому плотному, вязкому сопротивлению я чувствовал — химия работает.

Гнус появился когда вонь стояла такая, что к нашему костру не подходил уже никто, даже самые любопытные.

Он вынырнул из-за деревьев, зажимая нос перевязанной рукой, и остановился в десяти шагах, оценивая обстановку. Котелок на огне, бурое варево, я с палкой, зелёный Карасик на подхвате.

— Кормчий, — сказал Гнус гнусаво, потому что дышал через рот. — Вы тут дерьмо лешего варите? Или что похуже?

— Мыло, Гнус.

— Мыло⁈ — Гнус убрал руку от носа, принюхался, скривился и тут же зажал обратно. — Мыло, я слышал, чудо бусурманское, которое богатеи берут. Говорят, оно пахнет приятно. Это вот это — мыло⁈

— Будет приятно, когда доварится. Пока терпи.

Гнус подошёл ближе, заглянул в котелок, отпрянул от пара и сел на камень, устроившись так, чтобы ветер относил вонь в другую сторону.

— И зачем тебе мыло, Кормчий? Нет, я понимаю — помыться, постираться, бабам радость. Но ради этого стоило полдня вонять на весь яр?

— Стоило, Гнус. Мыло — это не просто помыться. Его можно продать. Не бешеные деньги, конечно, но на хлеб хватит. Женщины за него душу продадут, купцы для бани берут, бояре для жён покупают. Товар лёгкий, понятный каждому, и спрос на него не кончается, потому что мыло — вещь, которая расходуется. Купил, извёл, пришёл за новым. Конечно, с басурман мы взяли столько, сколько мылом в жизни не заработаешь, но монетка к монетке, друже.

Гнус слушал, наклонив голову, и я видел, как за его глазами работает та быстрая хитрая голова, которую большинство людей не замечало за болтовнёй.

Я помешивал варево и говорил, больше для себя, чем для него, потому что мысль, которая с утра крутилась на краю сознания, наконец начала обретать форму.

— Мыло можно варить в лесу. Сало, зола, соль — всё под рукой. Любой человек сварит, если показать. А продавать…

Я замер с палкой в руке, потому что наткнулся наконец на то, что искал.

Если у нас есть товар, который можно варить в лесу и продавать в городе, то нам не нужны Касимовы грамоты. Нам нужна своя грамота, с которой можно ходить в Устье открыто, не прячась за чужое имя.

Мы обычные лесные мыловары, которые варят мыло из сала и золы и возят его в город на продажу. Кто заподозрит в мыловарах речных хищников?

— Кормчий, — Гнус смотрел на меня, и глаза у него горели. — Ты сейчас думаешь о том же, о чём думаю я?

— Смотря о чём ты думаешь.

— О том, что если у нас есть мыло, то нам не надо каждый раз рисковать башкой под чужим именем. Мы варим, грузим на струг, плывём в Устье как честные купцы. Мытарь видит мыло, видит грамоту, берёт пошлину и машет рукой — проходи. А что у нас под мылом в трюме лежит — ему знать необязательно.

— Именно, Гнус. Именно.

— Так, а грамоту-то кто выдаст? Самим нарисовать? Мытарь фальшивку учует за версту.

— Грек, — сказал я. — Грек выдаст. У него связи в Устье по всем концам. Он нам за долю чистую грамоту справит, и не поморщится, потому что Грек умеет считать. Мыло — это деньги, а деньги — это то, ради чего Грек готов на многое.

Гнус потёр подбородок здоровой рукой.

— Через Грека, говоришь. А самим торговать и не надо тогда, верно? Грек за долю сам всё продаст. У него лавка, покупатели, связи. Мы ему мыло отдаём, он его сбывает, а нам — чистое серебро и никаких вопросов.

— Вот, — я ткнул палкой в воздух. — Вот теперь ты понял. Грек делает нам грамоту. Мы варим мыло в лесу, грузим на струг, плывём в Устье как мыловары. Сбываем через Грека мыло — это наша вывеска, а под вывеской тихо спускаем всё остальное, что возьмём на караванах.