Инструмент брали уже по Дубининому наказу. Пилы продольные, двуручные, — без них Дубина грозился доски до самой зимы топором тесать. Скобели, тёсла, долота, буравы. Я добавил от себя зубила, клинья железные брёвна колоть да точильные камни — большой круг и оселки помельче. Без точила весь этот инструмент за неделю затупится.

— Лемеха гляди не забудь, — бросил я Бесу. — И серпы, косы — десятка по два. Весна на носу, а пахать да косить нечем.

Большие, медные котлы я выбирал сам — на общий котёл, полсотни ртов накормить, — и под мыловарню нужно было. Без котла мыла не сваришь, а мыло — наша личина и наш товар. Я простучал каждый котёл костяшками, послушал, нет ли трещины, и взял три самых больших. Дорого вышло, ну а медь везде дорогая, но без котлов всё дело встанет.

Еще мы взяли веревок. Из моей головы не выходила наша баржа и будущие баллисты, а значит и веревки в дело пойдут.

Живность тоже пока не трогали. Кур там, коз, свиней брать сейчас — последнее дело. Скотину возьмём после, перед самым отходом, в один день — загнали и отчалили.

И на струг мы пока вообще ничего не носили. Это я решил сразу.

Струг стоял у причала пустой, без нормальной охраны. Свали на него гору железа да меди — и что? Отвернёшься, а половину уже умыкнули. Причал чужой, ночью тут всякий шастает, на серебро да на железо охотников полон город. Нет уж.

Весь товар мы таскали в дом Третьяка.

Двор его мы сняли целиком, с домом и клетями, и платили щедро, чтоб Третьяк не любопытничал да язык за зубами держал. Вот туда, за крепкие ворота, под замок и сносили всё — мешок за мешком.

К полудню половина списка была закрыта.

Я стоял у Третьякова двора, глядел, как мужики заносят в клеть последние мешки, и думал не о товаре. Товар — дело наживное. Думал я о том, что увязли мы тут крепче, чем хотелось бы.

Уйти бы сейчас — догрузить струг да вниз по реке, покуда не очухался Глеб. Да только некуда нам уходить. Не с руки. Грек с купцами теперь повязаны с нами одной верёвкой: это они валили Ставра, это их медведь припомнит первыми. Бросим город — Грека с купцами вырежут в неделю, а с ними сгорит и грамота, без которой нам реки не видать. Останемся живы, да навек чужаками без хода в город.

Нет, бежать нельзя. Дело надо доводить до конца. Пока не поймём, что за сила встала за Ставром, и не решим, как с ней быть, — мы из Устья не ходоки.

Оттого мне и было неспокойно.

Стражник притёрся ко мне у хлебного ряда.

Я приглядывал за тем, как Брага с Вороном тащат к Третьякову двору котёл, и не сразу его приметил — стражник как стражник, в стёганке, при копье, каких на торгу десяток. Он встал рядом, у лотка, будто выбирал, и, не глядя на меня, заговорил тихо, одними губами.

— Не оборачивайся, тать. Слушай.

Голос был знакомый. Я скосил глаза — и узнал его. Это был один из Ратшиных, с причалов, что в ту ночь стоял у костра, когда мы приходили к десятнику.

— Слушаю.

— Ратша велел передать. — Стражник говорил быстро, не поднимая глаз от лотка. — Уходите. Нынче же, сей же час, бросайте всё да уходите. Заваруха пошла. Хозяева взбеленились.

— Какие хозяева?

— Сам знаешь какие. — Он поправил пояс, пальцы у него подрагивали. — Те, что выше бояр. Они, видать, смекнули, что неспроста всё в одну ночь прошло. Что рука чья-то. — Он сглотнул. — Подняли своих. Дружины боярские по городу пустили. Нашу стражу оттёрли, велели не лезть. Сами теперь рыщут.

Холодок прошёл у меня между лопаток. Вот то самое, чего я ждал с утра, чего нутром чуял за всем этим гладким везеньем.

— Кого ищут? — спросил я.

— Вас. — Стражник наконец глянул на меня. — Не вас именно, лиц-то не знают. Ищут тех, кто резал. Умелых бойцов, короче, а не голытьбу с ножами. Понимаешь? Ищут силу. А ваша охрана… — Он мотнул головой чуть заметно в сторону, где маячил Бугай с Волком. — Больно она у вас крепкая для мирных гостей. Сталью звенит. На неё первым делом и глянут.

— Город закрывают?

— Закрывают. К воротам гридней ставят, к причалам тоже. — Он слегка стукнул копьем о землю. — Всё. Сказал, что велено. Ратша вам долг отдал, мы в расчёте. Дальше сами. И вот тебе мой совет, лесной: грузитесь да бегите, покуда река открыта. Скоро поздно будет.

Он кивнул мне и растворился в гомоне торга.

Я стоял и думал.

Бежать. Складно стражник пел, да только не по нам та песня. Бежать — это не наш путь, не для того мы сюда шли. Полсписка не куплено — это раз. Грамоты от Грека нет — это два. А и было бы всё куплено — я бы всё одно не побежал, поджав хвост, бросив старика на расправу. Грека я не сдам. Не для того ночью кровь лили, чтоб теперь, чуть запахло палёным, кинуться наутёк.

Нет уж. Раз обложили — будем грызться.

Злость — она бодрит лучше браги. Подняли, значит, своих псов. Город закрывают. Ищут силу. Ну-ну. Поглядим, паскуды, чья возьмёт.

Только сперва надо понять, насколько туго затянули петлю.

Я поднял глаза и обвёл взглядом торг, а он переменился, покуда я торговал железо.

Я понял это не сразу — глаз привык за утро к одной картине, а её подменили. Обычной городской стражи, что с утра топталась у рядов больше не было. Её убрали, а на её место, меж возов и лотков, потекли другие.

Серьезные парни. Сытые, кряжистые, в добрых кольчугах. Шеломы начищены, топоры у поясов. Сразу видно ухоженное оружие, что в деле бывало не раз. Они шли по торгу не спеша, по-хозяйски, и толпа сама раздавалась перед ними, жалась к лоткам.

Боярские дружины, про которые шептал стражник.

Я стоял и глядел из-под бровей, как они работают. А работали они умело, не наобум. Двое-трое цеплялись к группам — где сбилось мужичьё покрепче, где блеснуло железо или говор чужой послышался. Заглядывали под полы кафтанов — нет ли оружия. Хватали за плечо, разворачивали, задавали вопросы. Купчишку какого-то притиснули к возу и шарили по поясу. Тот лепетал, тряс грамотами, кланялся. Его отпустили и пошли дальше.

Они искали, прочёсывали торг частым гребнем — и гребень тот неумолимо полз в нашу сторону.

Я скользнул взглядом по своим и внутренне напрягся.

Бугай торчал над толпой на голову, медведь медведем, и рядом с ним Клещ — такой же кабан. Волк стоял чуть поодаль, и страшный его топор был хоть и под полой, да выпирал так, что слепой углядит. Лыко, Ворон, Брага — все при оружии и с той повадкой, что выдаёт бойца за версту.

Стражник не соврал: на этакую охрану глянут первым делом. Богатый южный гость — это пускай, а вот десяток матёрых бойцов при нём, в одной куче, да ещё и в железе, — это для тех, кто ищет ночных умельцев, первая и сладкая зацепка.

Надо растащить эту кучу, пока она не бросилась в глаза.

Я отлепился от лотка и двинулся вразвалку к своим — не спеша, как ходит хозяйский человек по своим делам. Поравнялся с Волком, не глядя на него, бросил тихо, сквозь зубы:

— Не сбивайтесь в кучу. Разойдитесь по двое, по трое. Оружие глубже под полы и мордами не зыркайте — мы мирные, скучные. Касима грузим, и весь сказ.

Волк не дрогнул лицом, только зыркнул коротко и буркнул в ответ:

— Гридни.

— Гридни, — подтвердил я. — Боярские. Ищут нас. Передай по цепочке — держать личину, не дёргаться. Кто схватится за железо — всех нас подставит.

— Понял. — Волк отвалил в сторону, ленивым шагом, и пошёл меж мужиков, мимоходом роняя им словцо-другое. Куча на глазах редела, растекалась — двое к возу, трое к лотку, будто и не вместе они вовсе.

Я перевёл дух. Пока так.

Гнуса я отыскал глазами — он всё восседал под навесом, обмахивался, важничал, и Бес торчал при нём. Хорошо. Касим на месте, при деле. К нему и тянуть всё внимание нужно.

Я двинулся туда, к навесу, а краем глаза всё держал гридней — как они идут, ряд за рядом, всё ближе. Полтораста шагов, и доберутся до нас.

Успеть бы догрузить да оторваться. Может, и проскочим, хотя я в это не верил.

Не проскочили.

Последнюю партию бочонков со смолой да связку кож мужики катили к Третьякову двору, когда дорогу им заступили.