— Не выложит, — мотнул головой Бес. — Зуб хозяина пуще смерти боится. Руку ему отрежешь — он другой перекрестится да промолчит. Эти псы знают, что хозяин и с того света достанет. Да и брать Зуба в открытую — это сразу война.

— Тогда следить за ним, — не сдавался Бугай. — Он же наверняка к хозяину своему ходит.

— Зуб к хозяину своими ногами не потащится, не дурак, — усмехнулся Волк. — У них всё через людей делается, чтоб следов не было. Год проходишь — ничего не выследишь.

Бугай засопел и умолк.

— Ладно, за Зубом не пойдём, — сказал я. — Думайте дальше. В таком деле всегда есть одна вещь, что вечно движется и всегда к хозяину тянется. Что это?

Тишина. Мужики хмурились. И тут Бес медленно выпрямился.

— Серебро, — сказал он. — Дань. Зуб с купцов дерёт, со складов, с пристани. Серебро рекой течёт и куда-то же оно стекается.

— Вот, — я указал на него щепкой. — Дальше, Бес. Ты город знаешь. Куда стекается?

Бес поскрёб подбородок.

— Должно быть место, где дань складывают да считают. Воровская казна. У всяких татей такое есть. Туда сборщики серебро и сносят.

— А из казны куда? — Я обвёл их взглядом. — Зуб не себе одному гребёт. Хозяину доля идёт. Кто её наверх носит?

— Наверх несут чистую, считанную, — подал голос Волк. Было видно, что копается он в своём давнем прошлом. — У батюшки моего тиун был, всё хозяйство вёл, серебро по счёту принимал. Сам боярин рук в казну не совал — на то дьяк есть. — Он прищурился. — И тут так же. Зуб — мужичьё, ему серебро считать невместно. Есть при нём человечек грамотный. Сочтёт дань, хозяйскую долю отделит да наверх и снесёт.

— Дьяк, — кивнул я. — Вот он-то нам и нужен. А теперь самое сладкое. Откуда хозяин знает, что Зуб его не обкрадывает? Что вся дань до него дошла, а не осела у пса в кармане?

Молчание. Потом подал голос Лыко — до того он сидел, ковыряя ногтем лавку, и помалкивал.

— Записывать должны, — сказал он негромко. — Иначе никак. Хозяин не дурак на слово верить. Должна быть книга. Кто дал, сколько дал, сколько наверх ушло.

— Вот она, петля, — сказал я и ухмыльнулся. — Счётная книга. В ней рукой хозяйского дьяка записано чьё серебро, сколько, кому наверх. Это доказательство, от которого не отбрешешься. Добудем книгу и имя того, кому дьяк долю носит, — и хозяин у нас в кулаке. Со всеми потрохами.

Мужики зашевелились, переглядываясь. До них доходило.

— Так книгу-то как добыть? — Бугай снова наморщил лоб. — В казну, что ль, лезть?

— В казну не полезем, там нас и положат. Даже если нет, то хозяин на дно заляжет, — сказал я. — Книгу несёт дьяк. Вот дьяка и возьмём. — Я снова взял щепку. — Слушайте по порядку и поправляйте, если что не так.

Я повёл щепкой по земле.

— Перво-наперво надо приманить сборщиков. Выманить так, чтоб они сами привели нас к казне. На что клюнет такая шваль?

— На серебро, — фыркнул Бес. — На жирного гостя, что мошной трясёт.

— Верно. Значит нам нужен жирный гость. Богатый чужак, что приплыл на торг и сорит серебром, как дурак. Сборщики на такого слетятся, как мухи на падаль, — мыт запросят, а мы за ними и пойдём.

Я остановил взгляд на Гнусе. Тот всё понял раньше, чем я рот раскрыл, и лицо у него вытянулось.

— Не-е-е, — Гнус замотал головой. — Опять я? Кормчий, я ж только-только эту проклятую тряпку скинул!

— Опять ты. Касим у нас один. И вот тут, мужики, слушайте внимательно. — Я повысил голос. — На приманку идёт только Касим и пара охранников. Беса, меня и Волка — не светим. Нас Зубовы псы в лицо видели, рожи наши помнят. Поняли?

— Уразумели, — нестройно отозвались мужики.

Гнус тяжко вздохнул, смиряясь со своей участью.

— И крепкого кого со мной, — буркнул он. — Не одному ж деньгами сорить.

— Бугая возьмёшь, — решил я. — Стой при нём дубом, гляди грозно. С виду охрана при господине, а на деле — выдернешь Гнуса из свалки, если что пойдёт не так.

Бугай приосанился, довольный.

— Теперь хвост, — продолжил я. — Сборщики возьмут с Касима дань — и пойдут к себе. Кто-то должен сесть им на пятки и довести до самой казны. Кто сможет так проводить, чтоб ветка не хрустнула?

— Я могу, — буркнул Рыжий из угла.

— И я подсоблю, — вызвался Лыко. — Глаз у меня острый.

— Добро. Рыжий, Лыко — за сборщиками. Только в городе не лес, тут переулок на переулок, заплутать — раз плюнуть. — Я повернулся к Бесу. — Вот ты их и поведёшь. Сам на свет не лезь, рожу твою знают, но держи всё под надзором.

— Сделаю, — кивнул Бес. — Я Устье и впотьмах пройду.

— Дальше, — Волк подобрался, чуя своё дело. — Казну сыскали, дьяка приметили. Как брать будешь?

— А вот это твоя забота. Дьяк выйдет и понесёт долю наверх. Вот тут его и возьмём. Мешок на голову, в подворотню — и нет человека. Только запомни, Волк, и всем вбей: дьяка брать живым и целым.

Волк поморщился.

— А ну заорёт? Сподручней по темечку, чтоб не трепыхался.

— По темечку перестараешься — и заместо языка нам труп достанется, — отрезал я. — А труп имени не назовёт. Нужен живой и при памяти. Рот заткнуть — да. Скрутить — да. Убить — нет.

— Как скажешь, — нехотя уступил Волк.

— А дальше? — спросил Бес. — Пытать его станем?

— Пытать не будем, незачем. — Я усмехнулся. — Подумайте, кто таков этот дьяк. Человек подневольный. Чужое серебро носит за страх да за малую долю. Своей шкурой за хозяйское добро отвечает, а сам с того крохи имеет. Любит он хозяина? Да ни в жизнь. Боится — это да. Вот мы тот страх и перекупим. Скрутим, отведём в тихое место и без всякого железа потолкуем по-доброму. Скажем: вот тебе жизнь. Вот тебе кошель серебра — из твоей же сумы, чужого нам не надо. Вот тебе конь да дорога вон из города, покуда хозяин не хватился. А взамен — книгу и имя. И всё.

Бес расплылся в ухмылке.

— И продаст, — сказал он с уважением. — Как пить дать продаст. Я таких знаю. Им своя шкура дороже всех бояр на свете. Дай ему серебро да щель, куда уползти, — он тебе хозяина и сдаст.

— На то и расчёт.

Я выпрямился, оглядел расчищенный пятачок земли с кривыми схемами, оглядел мужиков. План сложился.

— Значит, так, — подвёл я. — Ждём весточки от Грека про купцов. Придёт — пойду сговариваться. А там и наживку в воду бросим. Готовьте снасть, мужики. Рыбалка будет знатная.

День тянулся медленно.

Гнус сидел в стороне мрачнее тучи. Разглаживал на коленях ненавистный халат и бубнил под нос, что лучше б его сразу утопили, чем снова в эту бабью рухлядь наряжать.

Я сидел на ларе и в который раз прокручивал в голове разговор с купцами. Надо войти к чужим, осторожным, битым жизнью людям и за один присест убедить их, что я не разбойник, пришедший их грабить, а тот, кто снимет с них Зуба. Купцы — народ пуганый. Один кривой шаг или лишнее слово — и они либо кликнут стражу, либо вежливо выпроводят, а сами побегут к хозяину выслуживаться.

Я прокручивал в голове весь разговор. Где надавить, где смолчать, чем подсластить, чем припугнуть. К чему они придут, если повести так. И к чему — если иначе.

Солнце садилось.

От калитки донёсся голос Карасика.

— Кормчий! Поди сюда.

Я подошёл. Карасик отлип от щели, обернулся, и глаза у него горели.

— Там мальчишка какой-то. Тебя спрашивает. Я шум не поднял — вижу, мелкий совсем. Правильно?

— Правильно, — я потрепал его по вихрам. — Молодец, что не всполошился. Голова на плечах. Впускай.

Карасик порозовел от похвалы, отодвинул засов и приоткрыл калитку.

На пороге переминался чумазый мальчишка лет десяти в драной рубахе. Уличный, из тех, что за медяк сбегают куда пошлёшь. Он шмыгнул носом, оглядел меня снизу вверх.

— Ты, что ли, тот самый? К которому от деда с башни?

— Я. Говори.

Мальчишка набрал воздуху и выпалил, явно выучив наизусть:

— Велено передать слово в слово. Товар собран. В подвалах у старой пристани. Покупатели ждут.

Сказал — и замер, не зная, чего ждать.