Грек хмыкнул, но допытываться не стал. Видать, смекнул: меньше знаешь — крепче спишь.

За моим плечом шевельнулся Волк. Лицо у него сделалось странное — будто он услыхал давно забытый говор.

— Дело Кормчий говорит, — буркнул он нехотя. — У отца моего сосед-боярин так же вот соседей через своих холопов выживал, а сам белее снега ходил. Я уж и забыл, как оно делается. Отвык в лесу-то.

Он зыркнул на меня, словно сболтнул лишку, и захлопнулся.

— Значит так. — Я поставил кубок. — Резать Зуба не пойдём. Пока. Сперва вызнаем, чей он пёс, и хозяина возьмём за горло так, чтоб не отвертелся. А для этого, дед, ты мне нужен.

— Чего делать-то? — Грек подобрался.

— Ты тут всех знаешь. Найди мне самых злых купцов — кого этот «налог» допёк до печёнок. Только не последних людишек, а с весом, чтоб слово их на торгу вес имело. Собери тихо, в укромном месте, где чужого глаза нет. Я приду и кое-что им предложу.

— А сам-то сладишь? — прищурился Грек. — С купцами рядиться — не рыбу тягать.

— Слажу. Твоё дело — собрать. Как сговоришься с ними о месте — пришлёшь мне посыльного. Пусть скажет одно слово: «Товар собран, покупатели ждут». Я пойму.

Грек пожевал губами, прикидывая.

— Злых да весомых найду, — кивнул он наконец. — Есть такие. Не закадыки мои, но знакомцы добрые. Зуб им печёнку так проел, что они за его голову мать родную заложат. За день соберу. — Он плюнул на ладонь и сунул мне. — Ну, теперь-то по рукам, лесной? Грамоту справлю, мыло возьму, Зуба сообща уберём. По рукам?

Я стиснул костлявую пятерню.

— По рукам, Грек.

— Вот и ладно! — Он расцвёл. — А пока — пойдём, мыло твоё ещё разок понюхаю да про цену сговоримся. Барское оно, барское… только ты не думай, что я за барское втридорога отвалю.

Сторговались мы не вдруг. Дед оказался дотошным, как все, кто из грязи в князи лезет, но договорились и остались друг другом довольны.

Когда мы выбрались за калитку, день уже к обеду шел.

— Ну и дед, — Волк сплюнул, оглянувшись на ворота. — Бешеный, а хваткий.

— Хваткий — это хорошо, — сказал я. — С такими дела иметь легче.

Мы двинулись вниз ко двору Третьяка. Бес травил вполголоса какую-то байку, Волк лениво отругивался, а я слушал вполуха и думал о своём. План уже складывался в голове, кусок за куском, но собирать его дальше одному не стоит. Дома ждала ватага. Пусть подумают вместе со мной.

Двор Третьяка встретил нас тишиной да дымком от летней печи. Солнце перевалило за полдень, тени во дворе укоротились.

У калитки дозором стоял Карасик. Завидев нас в щель, он чуть не своротил засов, торопясь открыть.

— Кормчий! — зашептал он. — Тихо всё. Раза три прохожие мимо шли, один пьяненький у тына помочился да дальше побрёл. Чужих не было, я в оба глядел, вот те крест!

— Молодец, — я потрепал его по вихрам. — Гляди и дальше. К ужину сменим.

Карасик просиял и снова прилип к щели, гордый, как воевода на стене.

Клещ маячил у ворот, Бугай мерил шагами забор, Лыко с чердака озирал крыши.

Гнус сыскался под навесом. Он сидел на чурбаке, прихлёбывал квас из жбана и грелся на солнце, как разомлевший кот.

— Ну как? — встрепенулся он. — Сладилось с дедом?

— Сладилось. Сзывай людей, — сказал я. — Кроме караула. Разговор есть.

Собрались скоро. Расселись кто на чём. Я встал так, чтоб видеть всех.

— Дело такое, — начал я. — Грек не дурак, раскусил нас. Только не струсил, а в долю набился. Грамоту справит, мыло возьмёт и товар наш сбывать станет. Это первое. А второе — работёнку нам интересную Грек подкинул.

Я выложил им про Зуба. Про вече, про тайного хозяина, что чужими руками метит подмять совет и весь город под себя загрести. Мужики слушали, хмурились. По лицам видно было — половина не понимает.

Первым не стерпел Бугай. Он наморщил лоб так, что брови сползлись в одну.

— Погоди, Кормчий. Не пойму чего-то. — Он поскрёб в затылке. — Зуб — вот он, тут. Тот самый, что вас в тупике резать ладился. Мы за то кровь должны? Так чего мудрить-то? Зашли ночью, тихонько ему голову набок — и вся недолга. За каждого нашего поквитались. А ты про купцов каких-то, про бояр…

— И верно Бугай говорит, — обрадовался Клещ, что не один такой. — Зарежем гадину да домой. Чего нам ихние городские свары? Пускай сами своего боярина грызут.

Волк, сидевший на ларе, криво усмехнулся.

— Я б и сам с радостью, — сказал он, и в голосе прорезалась тоска по простому делу. — Видит Велес, давно руки так не чесались, как на эту рожу рубцеватую. Зашёл бы да зарезал, не поморщился. — Он помолчал. — Только Кормчий дело говорит, лбы. Тут хитрее надо.

Клещ с Бугаём вылупились на него — Волк, и вдруг за хитрость?

— Слушайте, — сказал я. — Зарезать Зуба — дело одной ночи. А дальше что? Хозяин поплачет да заведёт нового пса. Таких зубов на любой пристани пруд пруди, только свистни. Мы порежем десяток шестёрок и будем резать, покуда самих не положат. А город как стоял под боярином, так и устоит.

Я оглядел их.

— А теперь смотрите, что выйдет, если с умом делать. Мы не пса режем — мы хозяина из седла вышибаем. Да ещё и его голову поднесём тем самым купцам да старшинам, кого он давил. Знаете, что получится? Все лучшие торговые люди будут нас в долгу, а ещё нужные знакомцы по всему торгу. Это сила за спиной — придём в другой раз, и нас встретят на пороге поклоном да чаркой. Мы в местный круг войдём. Только по-своему.

— Это как у отца моего бывало, — Волк подбирал слова, копаясь в чём-то давнем, забытом. — Боярин сильному соседу не враг. Боярин сильному соседу нужен. Окажи ему услугу — он тебе вдесятеро вернёт, как час придёт. И не серебром даже — словом, заступой, местом поближе к князю. — Он скривился. — Я по молодости думал, сила всё решает. Батя тогда говорил: дурак ты, сила это слуга. Хозяин — это кто кому должен. — Волк сплюнул. — Долго до меня не доходило. В лесу и вовсе отвык. А Кормчий, видишь, помнит.

Бес хохотнул.

— Ну ты, Волчара, даёшь! Боярский сын прорезался. — Он повернулся ко мне, и веселья поубавилось. — А по делу — Кормчий верно говорит. Я в Устье полжизни тёрся и скажу так — тут серебро да слово сильней топора. Зарежь мы Зуба — нас, чужаков лесных, первыми и затравят. А замолвят за нас старшины словечко — да режь хоть весь город, никто не пикнет.

Бугай переваривал долго. Потом лоб у него разгладился.

— То есть… мы и Зуба порешим, и нам за то ещё спасибо скажут? Серебром, и почётом?

— Если с умом, — кивнул я. — И не Зуба порешим, хотя его тоже, а того, кто над ним. Зуб — это так, по пути.

— Хитро, — уважительно протянул Клещ. — Это ж надо эдак вывернуть.

Молчавший в углу Рыжий буркнул одно слово:

— Дело.

Гнус заёрзал.

— Оно складно, — протянул он озабоченно. — Только бояре и старшины — не нашего поля ягода. Обведут вокруг пальца, как пить дать. Заберут, чего добудем, да нас же и сдадут. Городские, они скользкие…

— Потому и думаю наперёд, Гнус, — сказал я. — Чтоб не обвели. Голову хозяина поднесём им не за «спасибо», а так, чтоб они без нас и шагу ступить не смели. На тот же крючок их посадим, на каком они нынче сами висят.

— А как? — Бугай снова наморщил лоб. — Как ты хозяина вычислишь, коли он чистенький? И за горло как ухватишь?

Я оглядел свою команду. Лень и сомнение слетели, в глазах зажёгся азарт. Вот теперь они были готовы не только слушать, но и думать.

— А это, мужики, — я опустился на чурбак, — мы сейчас все вместе и придумаем. Голов у нас много вот план и разработаем.

Я подобрал с пола щепку и расчистил пятачок земли.

— Гляди сюда. Вот торг. — Я чиркнул кривую черту. — Вот пристань. Вот Каменный конец, где богачи сидят. А вот тут, — я ткнул щепкой в пустое место, — сидит хозяин. Кто — не знаем. Как его на свет вытащить? Думайте вслух. Любую дурь говорите — из дури можно полезное почерпнуть.

Молчали недолго.

— Зуба схватить, — пробасил Бугай. — Да потрясти как следует. Он и выложит, чей он пёс.