Наоборот.

Я был с ними — мысленно, сердцем, ощущением.

Моя ведьма — сияла.

Не только от его прикосновений. А от того, что могла быть собой. Что могла хотеть, не боясь осуждения. Что могла любить — обоих.

Арно касался её так, будто знал каждую линию её тела наизусть — не спеша, сдержанно, будто восхищение мешало торопиться. Его пальцы скользили по её коже, будто это не прикосновение, а восхищённый взгляд, переведённый в движение.

Ария лежала под ним, принимая каждое его движение, каждый поцелуй, будто доверяла ему самое хрупкое. Она не была пассивной — наоборот, тянулась, отвечала, двигалась навстречу. Их тела сплелись в ритме, который рождался не в разуме — в сердцах.

Когда он накрыл её своим телом, прижимая к постели, она обвила его ногами, словно стремилась не позволить уйти. Не отпустить. Он вошёл в неё мягко, медленно, сдерживая порыв, и в этот момент она выгнулась, словно подставляя ему свою душу.

Я видел, как она зажмурила глаза, как её пальцы вцепились в его спину, как губы дрогнули от сдержанного стона. И как он посмотрел на неё. Как на любовь всей своей жизни. Уж я точно знал этот взгляд. Теперь знал.

Они двигались вместе, как единое целое, без слов — только дыхание, прикосновения, ритм сердца и кожи. И в этом было больше любви, чем в любой клятве.

Я смотрел. И не чувствовал ревности. Только благоговейную тишину внутри. И уважение — к тому, как они нашли друг друга. Как мы — нашли её. А она — нас.

Ария

Я лежала между ними, чувствуя, как от каждого из них исходило тепло. Руки Арно обнимали меня за талию, Ланс касался плеча. Спокойное дыхание, лёгкое напряжение, будто и во сне они не хотели меня отпускать.

Я опустила взгляд на метку — она почти завершена. Проступает чётче, линии уже не блеклые, а ясные, словно ожили. Кожа под ней покалывает. Греет.

Конечно, мы снова не сдержались.

Магия едва заметно покалывала кожу, словно напоминала — связь вот-вот завершится. Метка пульсировала слабым жаром, и я чувствовала, как внутри всё снова напрягается — не от страха, не от сомнений, от желания. От близости. От их тел, запаха, прикосновений, ещё не ушедших с моей кожи.

Сопротивляться не хотелось. Не потому, что не могла. А потому, что не видела смысла. Они были рядом. Оба. И всё внутри отзывалось на них — слишком остро, слишком глубоко.

Магия будто дышала вместе со мной — мягко, настойчиво, неотступно. Она не отпускала, подталкивала ближе, теснее. Метка под грудью пульсировала теплом, словно отзывалась на близость двух тел рядом.

Взгляд скользнул на мужчину. Арно — открыл глаза. Несколько секунд он просто смотрел на меня, словно не верил, что я рядом. А потом медленно, очень бережно, потянулся, и наши губы встретились в поцелуе.

Поцелуй был голодным, жадным, будто он не целовал меня веками, будто всё, что было между нами до этого — ничто по сравнению с этим моментом. Его язык ворвался внутрь, требовательно, властно.

Я застонала в его рот. Прижалась ближе, словно этого прикосновения мне не хватало больше воздуха. Его пальцы сжались на моём бедре, и он впился в мои губы снова, глубже, настойчивей.

Мы все еще целовались, когда я ощутила, как к моему плечу приникают горячие губы. Мягкий, медленный поцелуй — такой нежный, что по спине прошла дрожь. Его дыхание обожгло кожу, и я отстранилась от Арно лишь на миг — чтобы обернуться.

Его глаза — тёмные, глубокие — смотрели на меня с тем же желанием, что я чувствовала в себе. Я не колебалась. Мои пальцы легли на его щёку Ланса, и я потянулась к нему, впилась в его губы с той жаждой, которую не могла больше прятать.

Этот поцелуй был другим — более плавным, лениво-жадным, как мед, растекающийся по губам. Он стонал мне в рот, крепче обняв меня за талию, притягивая ближе. Я чувствовала, как его пальцы сжимают мою кожу, как дыхание обоих становится одним ритмом с моим.

И между этими поцелуями, между этими двоими, между их телами и ладонями, что касаются меня так бережно и жадно — я растворялась. И не хотела возвращаться в реальность.

Я не знала, сколько длился этот поцелуй — вечность? Мгновение? Время исчезло, растворилось в прикосновениях, в жаре их тел, в дрожащем напряжении под кожей. Я целовала одного, ощущая ладонь второго на бедре, ощущая себя между ними — желанной, нужной, настоящей.

Но вдруг что-то нарушило эту хрупкую тишину. Стук. Или скрип. Или шаги. Понять до конца не успела. Я вздрогнула, и оба мужчины напряглись.

Поцелуи не перешли в привычное продолжение. Они застыли, будто что-то внутри них вернуло их к реальности.

— Чёрт, — выдохнул Ланс, обнимая меня крепче, зарываясь носом в мои волосы. — Мы инквизиторы, нельзя все время валяться в кровати, — сказал Арно. Он посмотрел на Ланса, потом на меня. — Мы совсем забылись.

— Может, и к лучшему, — прошептала я, прижимаясь к ним.

Они по очереди поцеловали меня — в висок, в щеку, в губы. Тихо, бережно. Как будто извиняясь.

— Я рад, что ты в безопасности, — сказал Ланс, его голос стал более серьёзным.

— Это сомнительная безопасность, — фыркнула я, но без злобы. Просто… правда.

Они оба посмотрели на меня — и в этих взглядах было всё: вина, решимость, нежность.

— Мы найдём выход, — пообещал Арно.

— Можешь быть уверена, — добавил Ланс. — Мы больше не допустим, чтобы кто-то к тебе прикоснулся без твоего согласия. Ни в этом доме, ни где либо еще.

Я кивнула. Хотела верить. Очень хотела.

Но внутри всё ещё жгло от вопроса: а если выхода нет?

Следующая неделя прошла… на удивление спокойно. Будто после бури наступило странное затишье — хрупкое, напряжённое, но тем не менее, затишье.

Я убиралась в доме. Протирала пыль, мыла полы, чистила камины. Работы было немало, но нельзя сказать, что меня изводили. Управляющий, похоже, получил чёткие инструкции — и больше не срывался. Смотрел с подозрением, но не придирался. Остальные слуги — присматривались. Привыкали. Не получая от меня вреда, не видя колдовства или мятежа, постепенно перестали ждать подвоха. Я ощущала это: взгляды становились менее колкими, разговоры не замирали, когда я проходила мимо. Кто-то даже один раз улыбнулся.

Я всё ещё носила этот чёртов ошейник.

Но даже он со временем стал просто частью образа. Как напоминание — себе и им — кто я здесь. Или кем должна быть.

Только один взгляд продолжал прожигать меня насквозь — липкий, тяжёлый, как сладкий дым. Отец Ланса. Он не касался меня. Не подходил. Не говорил. Но я чувствовала. Видела.

И всё равно… Я больше не оставалась с ним наедине. Никогда. Даже случайно.

Я не спрашивала. Не говорила Лансу. Но он знал. Наверное, по тому, как я сжималась рядом, когда его отец проходил мимо. И, думаю, он что-то сделал. Сказал. Угрожал. Потому что тот перестал даже приближаться. Только взгляд остался.

Это было достаточно.

А ночи…

Ланс почти каждую ночь забирал меня к себе. Иногда сразу, как только дом замирал в тишине. Иногда чуть позже — приходил в мою комнату, касался браслетом ошейника и снимал его, чтобы я могла дышать свободно. Обнимал. Тянул к себе. Не всегда между нами была страсть. Иногда — просто тепло. Руки. Губы. Прикосновения. Сон, вплетённый в ласку. Арно приходил так часто, как мог и постоянно жаловался, что не может проводить со мной столько же времени, сколько и Ланс. Меня это даже умиляло.

Я привыкала к происходящему также, как люди привыкают к чему угодно.

К ним. К дому. К тому, что теперь каждое утро я просыпаюсь не в лесу, но и не в темнице, а в постели. Не в страхе, а в ожидании — хоть и сдержанном — нового дня.

Но я помнила.

Что всё это временно и сроки очень ограничены. Лишь на месяц.

Я уже почти привыкла к этой жизни.

Почти… Потому что нельзя привыкнуть к ошейнику, к взглядам, к постоянному ощущению, что всё — временно. Но в доме стало тише. Стабильнее. Почти по-домашнему.

А потом всё резко изменилось.