Я открыла рот, чтобы возразить, сделать хотя бы шаг в сторону… и сразу почувствовала.

Ошейник.

Он сжал горло не силой — магией, подавляющей волю. Давлением. Не больно, но достаточно, чтобы я поняла: отказ — не вариант.

Он не причинил вреда. Он предупредил. Пока.

Я встала. Медленно, стараясь сохранить остатки достоинства.

Он подошёл ближе, не говоря ни слова, и накинул на меня тёмный плащ с глубоким капюшоном, запахнув полы, будто укрывая от всего мира. Или… пряча.

— Ни одного слова, — сказал Арно тихо, подступая с другой стороны. Его голос был более мягким, почти невесомым, но тоже — без возможности возразить. Я не успела заметить был ли на нем тоже браслет подчинения.

Мы вышли.

На улице дул резкий, колючий ветер. Каменные дома прижимались друг к другу, люди сновали туда-сюда, и никто не обратил на нас внимания. Потому что я — женщина под плащом. А в этом мире женщин не рассматривали. Не спрашивали. Не замечали.

Особенно тех, кто был закрыт. Я была никем. Просто чья-то собственность или жена. Впрочем, для инквизиторов разницы не было.

Мы шли молча. Арно чуть сзади, Ланс рядом. Я ощущала, как браслет на его запястье едва заметно пульсирует в такт моим шагам, будто подтверждая каждое моё движение. Контроль был не грубым, но абсолютным.

Дом, куда мы пришли, был высоким, каменным, с резным деревянным порогом, украшенным гербом семьи. Внутри было тепло и тихо. Запах старых книг, древесного дыма и чего-то лёгкого — пряного и мужского — сразу окутал меня, заставив невольно вспомнить, как пахло его тело, когда он прижимал меня к себе.

Ни слова. Ни взгляда. Меня сразу повели наверх.

Вторая лестница была широкой, ступени — отполированными временем. И вот — дверь. Тёмное дерево, тяжёлая ручка. Ланс открыл её первым и пропустил меня внутрь.

Комната была… странно уютной, почти домашней, но в этом уюте чувствовалась не женская рука, а порядок, выверенность, мужская сдержанность.

Тёплый, охристый свет проникал сквозь плотные шторы, прикрытые лишь частично. Стены — обшиты деревом, тёмным, блестящим. Возле окна — широкий стол с книгами, бутыль с чернилами, перо. Стеллажи по стенам. У дальней стены — высокая кровать с резным изголовьем, застеленная шерстяным пледом и подушками. Напротив — камин, в котором мягко потрескивали дрова.

Возле стены — скамья с мехами, зеркало, кувшин с водой и умывальник. Всё чисто. Всё… готово.

Готово к тому, чтобы здесь кто-то жил.

И, видимо, этим кем-то теперь была я.

Они оба вошли следом за мной, и Ланс без лишних слов закрыл за нами тяжёлую дверь, плотно, с глухим щелчком, отрезав комнату от остального мира.

На мгновение повисла тишина. Только потрескивание огня в камине заполняло пространство, придавая происходящему странную интимность, почти нереальность. Я стояла посреди комнаты, кутаясь в плащ, и не знала, что делать. Никуда не бежать. Ни слова не сказать. Не вырваться, не скрыться.

Их взгляды были разными.

Ланс — сдержан, собран, контролирующий.

Арно… Арно смотрел на меня иначе.

Он подошёл. Медленно, как будто давал мне время отстраниться. Я не двинулась. Не могла.

Он поднял руку, осторожно коснулся плаща на моих плечах, распахнул его и позволил ткани упасть вниз, обнажая моё лицо, волосы — меня.

А потом — без слов — наклонился и поцеловал.

Так же, как в лесу. Глубоко. Медленно. Словно искал то, что потерял, и наконец нашёл. Словно доказывал, что всё это — не обман. Словно просил прощения, не говоря его вслух.

Его руки легли мне на талию, скользнули к спине, прижимая ближе, а губы — мягкие, горячие — на миг оторвались, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Прости, — выдохнул он. — Это был единственный шанс забрать тебя из камеры.

И снова поцеловал. Уже крепче. Сильнее. Так, как целуют, когда долго не позволяли себе чувствовать. Когда долго ждали.

— Не только ты скучал, Арно, — раздался за его спиной голос Ланса. Низкий, чуть хриплый, с тем особым оттенком, от которого у меня моментально побежали мурашки по коже.

Арно отстранился неохотно, но с лёгкой улыбкой — будто знал, что дальше будет, и не возражал. Он отпустил мою талию, и тут же на его место шагнул Ланс.

Его рука коснулась моего лица — тыльной стороной ладони, медленно, как будто он снова привыкал ко мне. К моей коже. К моему теплу. Его пальцы провели по щеке, спустились к подбородку, и он слегка приподнял его, заставляя посмотреть ему прямо в глаза.

— Ты даже не представляешь, как сильно я скучал, — сказал он почти шёпотом.

И прежде чем я успела ответить — если бы и могла, — он накрыл мои губы своими.

Этот поцелуй был другим. В нём не было ни прощения, ни раскаяния.

В нём была власть. Жажда. И… владение.

Он целовал, как мужчина, который долго не мог прикоснуться к тому, что считал своим. И я — пусть внутри всё ещё путалось от страха, тревоги, боли и обиды — всё равно тянулась к нему. Откликалась. Губами. Сердцем. Душой.

— Ланс! — раздался снаружи глухой, властный голос, от которого даже стены будто вздрогнули. Мужской. Грубый. Недовольный.

Ланс не отпрянул сразу, только медленно оторвался от моих губ, его взгляд задержался на моём лице чуть дольше, чем позволяла сдержанность, и уголок губ лениво дёрнулся.

— Отец, — хмыкнул он с лёгкой насмешкой и без особого удивления, будто ждал, что этот момент всё равно настанет. — И, как всегда, не вовремя.

Арно закатил глаза, но шагнул к двери первым. Ланс задержался ещё на мгновение, склонился ко мне ближе, провёл пальцами по моей щеке — медленно, будто ставил последнюю точку.

— Мы скоро вернёмся, рыженькая, — прошептал он, и в его голосе было что-то опасно-ласковое, обещающее и дразнящее одновременно. — Будь хорошей ведьмочкой… и сиди тихо.

Он ещё раз усмехнулся, одним взглядом оставив на мне жаркий отпечаток, и только потом шагнул за Арно, плотно закрыв за собой дверь.

И я осталась одна. В незнакомом доме. С ошейником на шее. И сердцем, которое предательски ждало их возвращения.

Когда дверь за ними закрылась, и шаги стихли в коридоре, комната будто выдохнула вместе со мной. Огонь в камине мягко потрескивал, согревая воздух, и мне показалось, что тишина в этом месте впервые была не враждебной.

Я подошла к окну, но шторы были опущены, и улицы не было видно. Остался только приглушённый полумрак, пропитанный их запахами, их теплом, их присутствием. Это было странно — я всё ещё чувствовала их здесь, словно они не ушли, а просто затаились где-то за спиной.

Я медленно обвела взглядом комнату, пытаясь разглядеть больше. Всё в этой комнате было очень мужским. Выверенным, сдержанным, без излишеств, но каким-то странным образом — надёжным.

И вдруг взгляд зацепился за зеркало.

Оно стояло на изящной ножке возле умывальника, наклонённое под лёгким углом, будто кто-то недавно в него смотрел.

Я подошла ближе, неуверенно, будто сама себе запрещала. И всё же подошла.

Моё отражение…

Я вздрогнула.

Это я, и в то же время — будто не я.

Рыжие волосы чуть растрёпаны, одна прядь сбилась к виску, зелёные глаза блестят в полумраке — настороженные, уставшие, и всё равно яркие. Но больше всего — губы. Полные, опухшие, влажные после их поцелуев. Я поджала их, осторожно, как будто это могла стереть следы. Но не смогла.

Я провела пальцами по шее, по прохладному металлу ошейника. Он был чужеродным, мёртвым, враждебным. А моё отражение — живым, пылающим.

Я оторвала взгляд от зеркала и медленно повернулась к камину. Огонь в нём продолжал гореть ровно, спокойно, как будто не знал и не хотел знать, что творилось внутри меня. Свет ложился на пол и стены тёплыми отблесками, отбрасывал зыбкие тени — мягкие, уютные. И всё же… мне не было уютно.

Комната не выглядела, как тюрьма. Нет цепей, нет решёток, нет криков за стеной.

Но всё равно… Клетка.

Тихая, тёплая, добротная — но клетка. И я в ней — не свободная. Связанная. Подчинённая. Закрытая на замок, пусть и без видимой двери.