Я не выходила. Даже на порог. Даже пальцами не касалась земли.

Страх жил теперь во мне постоянно, как вторая кожа — липкий, тягучий, осторожный. Казалось, стоит мне ступить босыми ногами на почву, как лес услышит, как мгновенно протянет щупальца своих корней, нащупает пульс в моих венах, снова прижмётся ко мне, как жадный любовник, и начнёт пить, пить, пить…

Я не могла этого вынести снова.

Сутки пролетели в молчании, что гудело в ушах, словно звон. На вторые началось что-то иное — слабость, будто я забывала, как дышать. Тело ломило, внутри нарастал неясный зуд — как будто под кожей что-то тянулось к корням, к магии, к источнику, но встречало пустоту.

Связь. Она… рвётся.

Не сразу, не в один миг. А медленно, болезненно.

Тонкие, незримые нити, что соединяли меня с лесом, истончаются, хрустят, словно паутина на ветру. И вместе с этим «умираю» я сама — как будто меня становится всё меньше, и я растворяюсь.

Иногда я сижу у окна, пальцы сжаты в кулаки, взгляд впился в щель между досками.

Почему они не пришли?

Что решили ведьмы, когда я не вернулась?

Подумали ли, что меня схватили? Что я погибла? Или хуже — поняли, что я предала?

Это последнее страшило больше всего.

Предательница.

Та, что не вышла в круг.

Та, что не отдала силу, когда лес требовал.

Та, что поставила себя выше других.

А я всего лишь боялась умереть.

Всего лишь хотела остаться живой.

Но ведьмы не прощают таких «всего лишь».

И теперь я одна.

В хижине, где стены стали слишком тесными, воздух — горьким, а одиночество — почти физическим.

Лес тоже молчит.

И от этого — страшнее всего.

Я уже не ждала.

Не всматривалась в окно, не ловила звуки шагов, не затаивала дыхание при каждом скрипе досок. Всё это давно стало бессмысленным. Дни текли медленно, вязко, как мёд, оставленный на солнце. Я растворялась в тишине, в собственном страхе и усталости, и с каждым часом становилась не столько ведьмой, сколько тенью самой себя.

И потому, когда дверь скрипнула, я даже не сразу поверила.

Он вошёл, не громко, не торопливо, но с таким отчаянием в движениях, будто преодолел целый мир, чтобы оказаться здесь.

Арно.

Его взгляд нашёл меня мгновенно — угасающую, сжимающуюся в кресле возле камина, бледную, как пепел. И в тот же миг он оказался рядом, не говоря ни слова, просто… обнял.

Крепко. Резко. По-настоящему.

Так, будто сам боялся, что я исчезну.

Так, будто эта встреча — не просто возвращение, а воскрешение.

Я вдохнула его запах — дым, трава, холодная ночь. Всё сразу всколыхнулось внутри, как буря над озером.

Он наклонился и поцеловал меня — молча, горячо, почти с болью. Не ласково, не мягко, а так, как целуют тех, кого боялись потерять.

Я ответила, дрожа, словно что-то в груди вновь обрело тепло.

— Прости, — выдохнул он, когда нашёл в себе силы оторваться. — Прости, что не мог прийти раньше. Я…

Он резко опустился на колени передо мной и вытащил из-за спины свёрток.

— Я принёс еду. И воду. Там ещё кое-что тёплое… Я… я должен был быть рядом. Сразу.

Я молчала, прижавшись лбом к его щеке, чувствуя, как по щекам текут тёплые капли. То ли слёзы, то ли оттаивающее сердце.

Я не ждала.

Но он пришёл.

И мир — хоть на миг — перестал быть таким одиноким.

Он усадил меня ближе к огню, укрыл плащом, словно даже стены хижины не казались ему достаточной защитой. Сел рядом, плотно, чтобы я чувствовала его плечо, его дыхание, его живое, тёплое присутствие.

— Когда мы тогда… ушли в лес, — начал он медленно, словно подбирая слова, — и не вернулись почти утру, старейшины решили, что на нас напали. Что ведьмы вытащили нас прямо из лагеря, заманили, околдовали…

Он вздохнул, провёл рукой по лицу.

— Подняли всех. Подключили следопытов, воинов, даже некоторых из старших учеников. Начали прочёсывать территорию, словно ждали удара. Говорят, из чащи пошла странная энергия. Давящая, будто хищник притаился в ветвях. Все стали… напряжёнными. Подозрительными. Будто вот-вот начнётся война.

Я опустила взгляд в огонь, и тихо, почти шёпотом, покачала головой:

— Мы не хотим войны…

Он посмотрел на меня, глаза мягкие, тёплые, тень усмешки скользнула по губам.

— Я знаю, — сказал он, не отводя взгляда. — Ты уж точно не хочешь. Ты ласковая, как котёнок.

Я приподняла бровь, и уголок губ дрогнул в кривой, недоверчивой усмешке.

— Я ведьма.

Он засмеялся — хрипло, искренне — и, не давая мне возможности отстраниться, притянул к себе, прижав к груди.

— Да. Моя грозная ведьма.

И снова поцеловал.

Тепло, глубоко, с привкусом облегчения и чего-то более хрупкого — почти нежности.

Как будто, несмотря на войну, страхи, проклятия и метки, для него сейчас существовало только одно: я в его руках, живая, тёплая, рядом.

Его.

Он не сразу отпустил меня после поцелуя — как будто сам воздух между нами был слишком драгоценным, чтобы разрывать его словами. Его лоб остался прижатым к моему, дыхание тяжёлое, но ровное, и в нём было всё: тревога, нежность, желание и что-то ещё… более глубокое.

— Если все ведьмы такие, как ты, — хрипло произнёс он, скользя ладонями по моим плечам, медленно, лениво, с трепетом, будто касался тайны, — то я понятия не имею, зачем нам столько лет вдалбливали страх и ненависть.

Его пальцы легко обвели линию ключицы, опустились к груди, на мгновение задержались, ласково сжав, и от этого прикосновения внутри всё вздрогнуло, как натянутая струна.

— Нам следовало не охотиться за вами, — прошептал он, целуя мою шею, — а красть. Уводить из лесов, чтобы брать в жёны. Таких, как ты… нежных, горячих, диких.

Его губы скользнули по коже, и я тихо выдохнула, не в силах ни двигаться, ни говорить. Он ласкал меня с такой осторожной жадностью, словно боялся, что я растаю в его руках.

— Таких непорочных, — добавил он, прижимаясь ко мне крепче, и в голосе звучала искренняя мука.

Он поднял глаза, встретился со мной взглядом, и в его взгляде было столько обнажённой истины, что у меня перехватило дыхание.

— Я думаю только о тебе, — сказал он. — Только о тебе, моя Ария.

И моё имя, сказанное им, прозвучало не как слово, а как обещание.

Он произнёс моё имя — не шёпотом, не сдержанно, а будто выдыхая его прямо в мою душу, вкладывая в эти три слога нечто большее, чем просто обращение. Это было признание. Потребность. Одержимость.

Его ладони скользили по моему телу с неторопливой решимостью, словно он хотел выучить меня на ощупь, запомнить изгибы, тепло кожи, реакцию на каждое касание. Он не торопился — наоборот, смаковал каждый миг, как последний, и от этого каждая его ласка казалась глубже, важнее, острее.

Он снова поцеловал меня — но теперь этот поцелуй был другим. Медленным, насыщенным, таким, от которого мир за пределами хижины начал исчезать. Огонь в камине трепетал, отражая на стенах отблески, похожие на танец света и тени, и я чувствовала, как всё моё существо тянется к нему — не только телом, но чем-то большим, почти неосязаемым.

Я прижималась к нему, жадно вбирая в себя его тепло, его запах, его дыхание. Он мягко уложил меня на шкуры у огня, не отрываясь от поцелуев, обнимая, будто хотел раствориться во мне. Его губы скользили по моему горлу, спускались ниже, и там, где он касался, вспыхивала дрожь — не от холода, а от той жажды близости, которая за эти дни успела стать мучительной.

Его голос был шёпотом на моей коже:

— Ты сводишь меня с ума, Ария…

И я верила. Потому что он сводил с ума меня — каждым взглядом, каждой лаской, каждой секундой, проведённой рядом. Всё, что между нами было, становилось больше, чем просто притяжением — оно было живым. Жарким. Неправильным. Запретным. И всё равно — нашим.

Его руки были везде — тёплые, надёжные, будто выточенные для того, чтобы касаться именно меня. Не спеша, будто у него была вечность, он провёл пальцами по линии моих рёбер, затем чуть выше — и его ладони скользнули по моей груди, поглаживая, изучая, вбирая каждое движение с тем обожанием, которое невозможно подделать.