Я медленно опустилась на край кровати, провела пальцами по плотной шерсти пледа и попыталась понять, зачем я здесь.

Они не дали меня убить. Не позволили допросу начаться. Спасли.

Но… зачем?На месяц. Всего лишь.

И что дальше?Что будет весь этот месяц?Я — игрушка? Исследование? Секрет? Заложница их милости? Или их желания?

«До его свадьбы…»

Слова прозвучали в голове, как удар хлыста. Внутри всё неприятно сжалось, холодной, липкой рукой обхватив сердце.

Мой истинный. Женится. На другой. И Арно — тоже. Они оба. Их жизни давно решены. А я… Я просто была игрушкой, а может быть помехой. Между их желаниями, между долгом и искушением.

Между миром, в котором они рождены, и тем, в котором живу я.

Я опустила голову, провела рукой по лицу, по губам, где ещё оставался привкус их поцелуев. Глупо. Наивно. Жалко. А чего я вообще ждала?

Ничего. Я ничего не ждала. Просто позволила себе поверить, на один миг, что для ведьмы может быть что-то больше, чем короткий всполох страсти.

А потом — темница. Ошейник. И… свадьба. Только не со мной.

Дверь тихо открылась, и я сразу почувствовала — Ланс. Тепло, запах, энергия, которую можно было бы спутать с дыханием самой комнаты… если бы я не знала его наизусть.

Ланс вошёл молча, закрыл дверь, не издав ни звука, и почти сразу оказался за моей спиной. Его руки обвили меня медленно, но крепко, уверенно, будто он не обнимал, а присваивал. Прижимался всем телом, как человек, который слишком долго был далеко и теперь не может позволить себе ни капли расстояния.

— Моя ведьма, — прошептал он мне в ухо, и от этих слов всё внутри дрогнуло.

Я подняла взгляд и увидела наше отражение в зеркале: я — в его руках, в этом объятии, словно заключённая в тиски. Он сжимал меня всё крепче, пальцы легли на талию, прошлись по рёбрам, чуть грубее — будто ему не хватало просто держать. Он жаждал чувствовать. Жаждал меня.

Поцелуи коснулись моего плеча. Сначала один. Потом второй — чуть ниже, ближе к шее. Тёплые, влажные, жадные. Он целовал, будто хотел стереть всё, что было до него, до этого момента.

Я развернулась, и он не дал мне даже вдохнуть — накрыл губы поцелуем. Глубоким. Тотальным. Словно этим одним прикосновением пытался сказать всё, что не мог тогда, в темнице, под чужими взглядами.

— Ты в безопасности, — шептал он сквозь поцелуи. — Со мной. Здесь. Я обещаю.

Но я подняла руку и показала на ошейник, всё ещё холодный и чужой на моей шее.

Его губы замерли. Взгляд стал жёстким, и лицо на миг помрачнело.

Он коснулся браслета на своём запястье в непонятной комбинации. И ошейник щёлкнул, ослаб, словно сдался, и Ланс снял его с моей шеи. Осторожно, почти бережно.

Поставил на стол, не глядя, словно тот был чем-то грязным.

— Тебя бы не отпустили без него, — сказал он тихо, почти с горечью. — Прости меня, девочка. Но ты всё ещё ведьма. И пусть я знаю, что ты не причиняешь зла… другие — не поверят.

Ошейник исчез, и я впервые за долгое время вдохнула по-настоящему. Воздух в груди зазвучал иначе. Глубже. Живее. Свободнее.

— Ланс… — прошептала я, не зная, что сказать.

Он посмотрел на меня. Его глаза, такие ясные и глубокие, задержались на моих.

— Что, Ария? — спросил он тихо, с мягкой усмешкой в уголках губ.

Словно был готов услышать всё.

— Мне страшно, Ланс, — прошептала я, чувствуя, как в горле встаёт ком, как голос едва держится, чтобы не дрогнуть. — Я… не хочу быть здесь.

Он напрягся. Совсем чуть-чуть.

Но я почувствовала это по тому, как ослабла рука на моей талии.

Как он будто отступил — не телом, а сердцем.

— Не хочешь быть со мной? — спросил он осторожно. Голос стал тише, в нём проскользнуло что-то уязвимое, чего я не ожидала. Ни от него, ни от инквизитора. Ни от мужчины, который только что снял с меня ошейник.

Я покачала головой и, не отводя взгляда, прошептала:

— Я хочу быть с тобой.

Пауза. Вдох.

— Но… ведь я не с тобой сейчас. Правда?

Он смотрел на меня долго, так пристально, будто пытался найти в моих словах нечто другое, какой-то подвох. Но не нашёл. Только правду. Ту, от которой внутри всё жгло.

— Я мечтал привести тебя в свой дом, — произнёс он наконец, и в голосе его было нечто хриплое, сдержанное, почти усталое. — Не так, конечно… не вот так.

Он провёл рукой по волосам, и на секунду показался мальчиком, загнанным в угол слишком взрослого мира.

— Но у нас сейчас нет выбора, Ария. — Его взгляд стал жёстче, серьёзнее. — Если ты не хочешь умереть в подземелье, то… это единственное место, где я могу тебя спрятать. Где ты будешь хоть сколько-то в безопасности.

Он подошёл ближе, взял меня за руки, легко, без нажима — как будто боялся, что я снова отступлю.

— За этот месяц я постараюсь найти выход. Обещаю. Что-то… хоть что-то. Я не дам тебя забрать. Ты веришь мне?

Я смотрела ему в глаза. В голубую сталь, за которой скрывались и свет, и тьма. Все его выборы. Все его страхи. Все его чувства ко мне.

И всё же я не могла не ответить:

— А должна, господин инквизитор?

Он на миг замер.

А потом хрипло усмехнулся.

— Нет, ведьма. Именно поэтому… если ты всё-таки поверишь — я буду бороться за тебя.

А потом он просто поцеловал меня.

Медленно, как будто давал время оттолкнуть, убежать, передумать.

Я не оттолкнула. Не передумала.

Мои пальцы легли ему на грудь, но не чтобы остановить — чтобы почувствовать, что он здесь, живой, настоящий. Мой.

Его губы были горячими, уверенными, но в них не было грубости, только то самое глубокое признание, что живёт между строк. Поцелуй становился всё жаднее, всё смелее, и в какой-то момент он притянул меня ближе, к себе, к своему телу, к своему сердцу, которое билось так же яростно, как моё.

Он целовал меня так, как целуют тех, кого боишься потерять. И я отвечала так, как отвечают тому, кому не успели сказать «останься».

И с каждым новым прикосновением мир сужался до границ этой комнаты, до жаркого дыхания, до рук, что обвивали мою талию, будто не хотели отпускать. Его пальцы скользнули вдоль спины, дотронулись до кожи под тканью, и я вздрогнула не от холода — от того, насколько сильно я его чувствовала.

Он был в каждом миллиметре пространства между нами. В каждом стуке сердца, в каждом движении, которым прижимал меня к себе.

Мы не торопились. В этом не было ярости или требовательности. Только… жажда близости, натянутая до предела. Он словно собирал меня заново, поцелуями по шее, ладонями по бокам, медленно, глубоко, так, как будто пытался запомнить моё тело, пока оно рядом, пока оно — его.

Когда его губы вновь нашли мои, дыхание сбилось, оборвалось, и на миг показалось, будто всё внутри меня затрепетало от одного прикосновения.

Он не спешил. Исследовал меня поцелуями — нежными, но глубокими, будто каждое движение губ, каждое прикосновение языка к коже значило больше, чем слова. Его руки скользили по бокам, к талии, выше — медленно, распаляя меня до предела.

В этот момент тело переставало быть просто телом. Оно становилось пространством для откровения.

Он поднимал платье, не спеша, с таким благоговением, что я затаив дыхание смотрела в его глаза и я чувствовала себя не ведьмой, не пленницей, а… его женщиной, желанной, важной, нужной.

Когда ткань упала на пол, я не почувствовала стеснения.

Только лёгкую дрожь — от его взгляда, от жара в его ладонях, от того, как он выдыхал моё имя, почти беззвучно, словно заклинание.

— Ария, — прошептал он, припадая губами к моей груди.

Его губы коснулись моей груди, и всё во мне взорвалось — дыхание сбилось, ноги подогнулись, жар вспыхнул под кожей, расползаясь, как огонь, которому больше нечего сдерживать.

— Ария, — выдохнул он уже с хрипом, не как молитву, а как крик желания, и жадно втянул в себя запах моей кожи, будто срывался.

Он не был нежен. Он был голоден.