И вдруг — тишина изменилась. Она стала плотнее. Словно воздух напрягся.

Я не слышала, как он встал. Не услышала шагов. Но почувствовала.

Как шевельнулось напряжение за спиной. Как лёгкий, почти неслышный скрип пола пробежал по полу рядом.

Он подошёл. Встал прямо за мной.

Между нами осталось всего несколько сантиметров. Достаточно, чтобы я ощутила его присутствие кожей. И каждый нерв в моём теле напрягся, как натянутая струна.

Я медленно обернулась, подняв голову, бросив взгляд через плечо. Он смотрел на меня сверху вниз, в упор, спокойно, но с тем холодным любопытством, каким смотрят на опасное существо в клетке.

— Продолжай, — сказал он тихо, но безапелляционно. Голос будто обволакивал, как тяжёлая ткань. Не спрашивал. Приказывал.

Я кивнула, отвела взгляд и снова принялась за золу. Но теперь каждый вдох давался труднее. Потому что его взгляд, даже молчание, — обжигали. И в этой комнате я впервые по-настоящему осознала: я в самом логове. И никто не гарантирует, что хозяин не решит сжечь меня прямо в этом камине.

Он стоял за моей спиной, и тишина между нами становилась всё тяжелее. Я ощущала его взгляд, как острые иглы — будто он препарировал меня мысленно, разрезая на слои, чтобы понять, из чего я сделана.

— Знаешь, — проговорил он, голос его был низким, почти бесцветным, но от этого только страшнее, — совсем недавно мой сын задал мне один любопытный вопрос. Спросил, бывали ли случаи, когда кто-то из инквизиторов трахал ведьму.

Я замерла.

В горле пересохло, рука с лопаткой сжалась слишком сильно.

— Тогда я только усмехнулся. Сказал, что никто в здравом уме к ним не притрагивался бы. Ни желания, ни пользы, только грязь и проклятье.

Он сделал шаг ближе, и воздух стал гуще. Я чувствовала его дыхание где-то у виска. Но не оборачивалась.

— А теперь вот смотрю… — продолжил он, — сын приводит ведьму в дом. Мелкую, рыжую тварь. Привлекательную, конечно, но всё же — ведьму.

Мои пальцы дрожали. Я не двигалась. Не осмеливалась.

— Так вот, — его голос стал тише, но только опаснее от этого. — Интересно мне: он ещё только планирует тебя отыметь? Или уже сделал это?

Я сжалась. Потому что в этом вопросе было не просто подозрения. В нём была угроза. И я знала: каждое моё движение, каждый взгляд, любая ошибка может стать поводом.

— Встань. — Приказ прозвучал коротко, холодно, без возможности ослушаться.

Я замерла на мгновение, чувствуя, как сжимается внутри всё — и от усталости, и от страха, и от предчувствия. Потом медленно поднялась, выпрямилась, вытирая руки о передник, чувствуя, как сердце глухо стучит где-то в горле.

Он смотрел на меня в упор. И в этом взгляде не было уже равнодушного любопытства. Только власть. И не скрытая оценка.

Он сделал шаг вперёд. Ещё один. И теперь между нами почти не было расстояния.

Мой инстинкт взвыл, тело отпрянуло назад — на полшага, всего. Но и этого хватило.

— Не двигайся. — сказал он медленно, почти лениво. Но в голосе прозвучала та тяжёлая сталь, от которой кровь стынет в жилах.

И я поняла. Он… проверяет. Меня и ошейник. Он считает, что он работает. Что я подчинюсь приказу, потому что так сказано. Потому что его браслет у сына, тот всех уверил, что сделал меня послушной.

И если я сейчас ослушаюсь — он поймёт, что ошейник не действует. И неизвестно чем это закончится. Если подчинюсь — значит, он сможет пойти дальше.

Моё тело напряглось, как тетива. Я замерла, потому что бежать — значит выдать себя. И я знала — пока я стою, я ещё в безопасности. Ещё. На долго ли?

Он начал медленно ходить вокруг меня, словно хищник, вышедший на круговую охоту. Его шаги были бесшумны, но каждый — отдавался в ушах глухим эхом, как удар сердца. Я чувствовала, как он смотрит — оценивающе, холодно, сдержанно, но под этой маской таилось нечто опасное, скользкое, тяжелое, как змея, готовая к броску.

Он остановился сбоку, и тишина стала почти невыносимой.

А потом, тихо, почти ласково, но с железной властью в голосе, он сказал:

— Сними платье.

Я почувствовала, как меня пробила дрожь. Сердце сорвалось в горло, пальцы сжались. Паника сжала грудь, горячая, как будто я стояла у края утеса и знала, что шаг назад — это падение. Я не ответила. Только стояла, боясь даже глотнуть воздух.

— Я приказал.

Он думал, что ошейник сработает. Что я, как заколдованная кукла, повинуясь чужой воле, подчинюсь без слова.И я знала — если я не двинусь, он заподозрит неладное.

Если двинусь слишком быстро — будет хуже.

Я медленно подняла руки к шнуровке на груди. Пальцы дрожали. Я чувствовала, как липкий страх разливается по телу. Каждое движение — как шаг по стеклу.

Он стоял, не отводя взгляда. И в его глазах — не только власть. Удовольствие. От страха. От покорности. От самого факта, что может приказывать, и ведьма подчиняется.

Медленно, мучительно, я расшнуровывала верх платья. Каждый сантиметр ткани, сдвинутый вниз, казался ударом по самолюбию. Но я знала — если не сыграю до конца… Могло быть хуже.

И потому — я продолжала. Не ради него. А ради себя. Потому что пока я держала ритм, я ещё контролировала хоть что-то.

Он продолжал ходить вокруг, как бы невзначай бросая взгляды — тяжёлые, прожигающие, от которых хотелось сжаться, но я держалась.

— Не все ведьмы такие, как ты, — произнёс он наконец, остановившись чуть в стороне. Голос звучал спокойно, почти бесстрастно, но в нём пряталась едкая нота, слишком личная. — Большинство — с грязными волосами, мутным взглядом и ядовитым языком. Их трудно воспринимать как женщин… они словно из породы зверей.

Он подошёл ближе, я чувствовала его присутствие кожей. Не касался — пока нет, но тень от его фигуры легла на меня.

— Но ты… — он произнёс это медленно, с какой-то странной, хищной задумчивостью. — Ты совсем другая. Рыжая, прожигающие зелёные глаза… кожа, как шёлк. Неудивительно, что даже мой сын смотрит на тебя не как на ведьму, а как на женщину.

Он замолчал, и воздух между нами натянулся, как струна. А потом, с нажимом, как будто пробуя мою реакцию:

— Когда смотришь на тебя, действительно начинаешь думать о грехе.

Он усмехнулся — без радости, но с какой-то внутренней ухмылкой.

— Ты — искушение, рыжая. И не просто для слабых. Даже сильных можешь сломать.

Я всё ещё стояла, не двигаясь, не поднимая глаз, с пульсом, грохочущим в ушах. Но внутри всё кипело — от страха, от унижения, от гнева, который нельзя было выплеснуть.

Он молчал с минуту, разглядывая меня с такой неприкрытой оценкой, что кожа начинала гореть, будто от жара, которого не было. Воздух в комнате стал густым, словно насыщенным чужой волей, тяжёлым, липким.

— Сними уже это чёртово платье, — бросил он резко, с раздражением, которое не прикрывал. — Я устал от этой театральной медлительности. Или ты думаешь, я не вижу, как ты тянешь время?

Я сжала пальцы в ткани, не поднимая глаз. Сердце застучало сильнее. Не потому что он кричал — он не кричал вовсе. Но в этом голосе было давление, грубое, неумолимое. Как вес тяжёлой двери, закрывающейся за тобой навсегда.

Я не ответила. Только стояла, неподвижная, выпрямившись, как могла. Он думал, что мне страшно. Он думал, что я — покорная.

Он подошёл ближе. Буквально впритык. И его голос стал ниже:

— Или хочешь, чтобы я сам его снял?

Слова его прозвучали, как финальный удар — холодный, весомый, и в то же время неизбежный. Я стояла, не двигаясь, сердце гулко билось где-то в горле, и в груди медленно поднималось ощущение — не только страха, но и тошноты.

Медленно, будто в густом воздухе, я потянулась к шнуровке, с трудом справляясь с дрожью в пальцах. Платье поддалось — неохотно, туго. Каждое движение казалось громким, словно его взгляд звучал в ушах вместо звуков.

Ткань сползала с плеч, медленно, неотвратимо. Ощущение холода обдало кожу, как будто дом вдруг вымер. Я не смотрела на него. Не хотела видеть выражение его лица.