И, заглянув Кате в глаза, он смутился, дернул себя за ус.
— Ох, уж этот сын, Артем! — Катя хрустнула пальцами. — Я столько с ним натерпелась. Мальчонке в июне всего семь исполнится, а он растет таким неслушником! Чуть ли не каждый день на него жалуются то детсадовские нянечки, то квартирная хозяйка. А вчера даже сама заведующая выговор мне сделала. Оказывается, днем сын сбежал из садика и дрался на улице с ребятами. — Катя потупилась. — И день ото дня все настойчивее и настойчивее спрашивает: «Где мой папа? Почему у других есть папы, а у меня нет?» А я не могу… поймите меня, Артем, не могу и слова про того… которого я любила, которому я верила и который… Наверное, страшно слышать такое от матери, но скажу: порой я готова ненавидеть своего же сына… ненавидеть за то, что я родила его от человека, разбившего всю мою жизнь.
У Кати заломило в висках, на глазах выступили злые слезы.
— Не надо, что вы… разве можно на себя наговаривать всякое? — не на шутку встревожился Артем. Помолчав, добавил: — И на сына… ваш Игошка… по-моему, славный парень!
— Вы знаете моего Игошку? — Катя растерянно заморгала ресницами. По щеке ее медленно скатилась дрожащая слеза. — Артем, вы меня пугаете…
— А мы с ним вчера в поселке познакомились. Игошка ваш один сражался против… целой ватаги сорванцов.
Катя хотела что-то возразить, но вдруг насторожилась. За стеной, в сенях, скрипнули половицы.
— Это Степка, — проговорил Артем.
И правда, вскоре в избу вошла в шубейке нараспашку Степка, на ходу стаскивая с головы линялый, изношенный свой платчишко. У порога, окинув взглядом Катю и Артема, она внезапно замерла. И стояла, вся какая-то настороженная, пугливая, забыв даже сказать «здравствуйте».
— Степа, познакомься: это Катя. Она в библиотеке работает, — проговорил Артем как можно веселее. — Теперь нам с тобой все лучшие книги обеспечены.
Замолчал, заметив, как Степка сердито взмахнула платком.
Катя сама подошла к растерявшейся девушке.
— Здравствуйте, — и первой протянула руку. — Рада познакомиться с Артемовой сестричкой.
Не поднимая стыдливо полуопущенных век, Степка шнырнула взглядом, точно затравленный зверек, по белой тонкой Катиной руке, благоухающей дорогими духами, и мгновенно сунула за спину свои шероховатые красные руки. И там, за спиной, так сцепила между собой, что никакая сила не могла бы их расцепить.
— Здрасте, — еле размыкая губы, с хрипотцой прошептала Степка.
Катя повернулась к Артему:
— Поправляйтесь… Я как-нибудь еще забреду.
Снисходительно-вежливо кивнув Степке, она добавила:
— По-моему, брат ваш прихворнул. Вы последите за ним.
Степка опять воровато метнула свой быстрый взгляд — теперь уж в сторону Артема, но ничего не сказала. Тяжело сопя, она принялась стаскивать с себя латанную тут и там шубейку. Когда же обернулась к вешалке, то сразу смятенно отпрянула назад. Катино модное пальто, ее изящная шапочка — все это еще больше смутило бедную Степку! Скомкав ненавистную ей сейчас шубейку, она бросилась к подтопку. Там-то и сунула ее в угол за вязанку дров.
Артем сказал:
— Не забудьте, Катя, лопаточки для вашего сына.
Катя покачала головой.
— Нет, я не возьму. Вы уж сами вручите их Игошке.
— Ну, тогда… тогда вы с ним приходите к нам.
Артему хотелось сказать Кате что-то еще, да он постеснялся Степки. Но вот глаза их встретились, и Артем спросил: «Ты правда с Игошкой придешь?» — «Да, правда», — не моргнув, ответила Катя.
И она направилась к выходу.
Степка, боясь, как бы гостья не натолкнулась на что-нибудь в темных сенях, побежала вперед открывать двери.
— До свидания, Степа, — выйдя на крыльцо, кивнула Катя.
— Ага, и вам того же, — молвила Степка. И вдруг, порывисто шагнув вперед, положила на руку гостьи, туго обтянутую кожаной перчаткой, что-то совсем невесомое.
— Что это такое? — смешалась Катя.
— А это ваша шпилька. Это когда вы прошлый раз у Артема были… я с полу ее подняла. — Степка вдруг смело, открыто глянула Кате в лицо. Глянула дерзко-насмешливыми зелеными глазами. И, ничего больше не сказав, хлопнула дверью.
* * *
Накануне Степка принесла Артему из Тайнинки увесистый пакет. Письмо это было из далекого целинного края.
«Артем Иванович, здравствуйте! Вы, наверно, уж забыли свою ученицу «Крошку Марго», с которой столько хлебнули горя! А ежели помните, то спасибо. Я же вас никогда — всю жизнь — не забуду! И написала б вам давно, да адреса вашего не знала.
В декабре того года, когда с вами случилась беда, я из «Восхода» уехала. Не подумайте, будто испугалась трудностей и удрапала с целины. Нет! Я просто перекочевала (меня отпустили честь по чести) в новый комсомольский совхоз. Помните, как я жалела, что не застала настоящей целины? И вот попала в только что созданный совхоз «Марс». Верно, романтическое название? Теперь я всем родным и знакомым так начинаю писать: «Привет с Марса!»
Нам с другой девчонкой, Лизой, сразу же дали ДТ-54. От радости чуть до неба не подпрыгнула! Трактор был почти новый, ремонт требовался небольшой, и мы его к марту кончили. За нами закрепили плуг, дисковую борону и лафет.
С каким нетерпением ждала я звонкую ту весну!
Выехали в степь рано: кое-где в низинках еще таился чахлый снежок. Признаюсь, волновалась… На экзаменах, когда десятилетку кончала, и то была спокойнее! Представьте себе: среди опытных трактористов мы, две девчонки невзрачные, казались кутятами. А они, эти бывалые, тертые калачи, снисходительно подтрунивали над нами, пичужками (так прозвал нас один глазастый верзила, Сашка). Ну, в общем, ничего, не обижали.
Последнюю ночь перед началом работы я и глаз не сомкнула. Такая глупая! Вы меня здорово поднатаскали, а вот нате: волновалась страсть как. Может, потому, что предстояло пахать дикую землю, которой еще никогда не касался лемех плуга? И еще, должно быть, потому, что все мы здесь собрались незнакомые друг другу.
«Встанет в борозде машина, увидят парни — засмеют до слез!» — думала я, ворочаясь с боку на бок. А за стенами вагончика ветер студеный скулил. И на сердце еще тоскливее становилось. Вдруг слышу шепоток с соседних нар: «Не спишь, пичужка?» — «Нет, — отвечаю тихо, — не сплю. А кто это?» — «А это я, Сашка. Ты там что, замерзла?» — «Ага, шепчу, замерзла. Ветер все тепло повыдул из вагончика». — «Хочешь, — спрашивает Сашка, — приду, согрею?» Зло меня взяло. Тут о работе переживаешь, головушка от разных страхов пухнет, а у него — на тебе! — баловство на уме. «Знаешь, — говорю как можно спокойнее этому Сашке, — заруби-ка себе на носу… и другим таким же ухажерам передай: если кто из вас сунется когда ко мне или Лизавете… звездану чем попало! Что под руку попадет! Уяснил?» — «Уяснил, — бормочет. — Одного не пойму: чего это ты о Лизке стараешься? У нее своя голова на плечах». Ну, я ему тоже и на это ответила… Только зачем… зачем я вам-то все это рассказываю?
Пришел рассвет. Не помню, как позавтракала впопыхах, как бросилась к машине. Солнце только-только начало проклевываться у кромки горизонта… такое еще в дымке, малиновое. А кругом — как море — степь. И вот уж ты плывешь на грохочущем тракторе, словно на корабле. И корабль этот послушен тебе, тамбовской девчонке, твоим мозолистым рукам.
Вы же, Артем Иванович, сами знаете, какая это прелесть! Над головой — жаворонок. Прохватывающий ветерок приносит запахи… До чего ж они волнующи, эти целинные весенние запахи! И хоть петь я не умею, а самой так хочется на всю степь загорланить эдакую зажигательную, комсомольскую!
Нет-нет да и оглянусь назад. А за плугом — вот они — развороченные дегтярной черноты пласты чернозема. Будто слитки чугунные. Душе петь хочется!
Первая смена у меня прошла без приключений. Только диски все забивало: земля-то еще влажная. Диски очищала ломиком. Но он короткий, и я разбила себе в кровь руки. А тело все ныло! Слезла с трактора и еле до вагончика доплелась… столетняя старуха, да и на тебе! Понимаю, с непривычки это, а досадно. Вон парням — им хоть бы что!
Через неделю моя напарница Лизавета бросила трактор. «Не желаю, говорит, больше в грязи и пыли мучиться! Что хотите со мной, то и делайте!» Я ее и так и сяк уговариваю, а она — ни в какую! Даже разревелась, дура. Ну, ее в учетчицы и определили. А бригадир отзывает меня подальше от вагончика, крутит цигарку и спрашивает, глядя в сторону, точно цветочками на бугорке заинтересовался: «А как ты, Маргарита Сидорина?» — «Что, спрашиваю, как я?» — «Завтра твоя очередь реветь? — говорит он. — Ежели так, то я сразу других хлопцев на ваш трактор поставлю. Приезжал директор, упредил — есть резерв». Я так впилась в бригадира глазами… так впилась, что у этого дядечки и язык к нёбу прилип. Махнул он рукой, крутанул назад и зашагал, спотыкаясь, прочь. Кажется, даже матерился сквозь зубы.
В сменщики дали мне Витальку Кошкина. Наши смехачи этого стеснительного, как девчонка, паренька, зимой лишь окончившего тракторные курсы, сразу же прозвали «Кошечкой». А он, бедняга, смущается. Ну, я ему посоветовала: «Три, парень, к носу, все пройдет!» И еще я ему, этому славному Витальке, сказала: «Работай, старайся, а на смехачей длинноязыких не обращай внимания. Погогочут да и перестанут!» Между прочим, с Виталькой у меня столько хлопот было! Он там пашет, а я переживаю: ладно ли у него получается? Ну точь-в-точь, как вы со мной мучились!
Но только, знаете, и у меня не все гладко получалось в ту первую мою весну в нашем новорожденном «Марсе». Как-то раз трактор засел в солончаке. Так засел, что и плуга не видно.
Звать на помощь ребят не решилась. «Совсем, думаю, со света сживут колючими насмешечками». Что делать? Отцепила плуг и давай тросом дергать. Дергала, дергала — ни в какую! Приехала в табор поздно. Отозвала в сторону Сашку лупоглазого, говорю: «Сашенька, так и так…» А у самой опять глаза намокли. Но Сашка, представьте себе, ничего. Не усмехнулся даже. «Не тужи без нужды, Крошка Марго, — тут они уже все меня стали так звать. Сама виновата: как-то проговорилась Лизавете, как меня в татем «Восходе» в шутку звали, ну и она рада стараться, всем раззвонила! — Не тужи, — продолжает Сашка, — и не горюй. Завтра за милую душу вытащим твой плужок. Не с тобой первой такое случилось». И обнимать меня лезет. Ну, я его, бесстыжего, по ручище хватила: «Не лапай, медведь! Не твое!» Сашка только усмехнулся. В общем-то, он парень товарищеский!
Вернулась к вагончику, а Лизавета на смех меня поднимает: «А где у тебя, передовая трактористка, плуг? Неужто потеряла?»
И опять я всю ночь заснуть не могла. Такая стыдобушка!
А Лизавета вредная, все больше и больше с насмешками разными ко мне стала приставать.
Я же, Артем, изо всех сил старалась. Вы мне верите, правда? Но больше нормы у меня никак не получалось. Спрашиваю парней: «На каких скоростях пашете?» Отвечают: «Когда на второй, когда на третьей». Представьте себе, и я тоже. Почему же тогда у меня так мало получается? Даже мой сменщик Виталька и то меня догнал. А Лизавета знай себе издевается: «Ты, Крошка Марго, мало каши ешь! Переходи-ка в поварихи, сразу поправишься! И времени свободного девать некуда. Заварила баланду и дуй себе в степь подснежнички любимые собирать!» Но я эту Лизавету ко всем чертям посылаю. А сама знай себе стараюсь.
Правда, цветы я слишком даже обожаю. Я всегда, как увижу на загонке подснежники, останавливаюсь и бегу к ним. У меня не хватает духу наезжать на цветы трактором. По-моему, для этого каменное сердце надо иметь.
Иной раз остановлю трактор, вскарабкаюсь на кабину. А потом встану, оглянусь вокруг… сердце так и защемит… до того-то привольно! А воздух, воздух, Артем!
Ну, а радость какая: вот лишь вчера перед тобой лежала нетронутая испокон веков земля, поросшая скудной, одичалой травой, а сейчас всюду вокруг черная ровная пашня. Борозда к борозде. И на этой земле уродится хлеб. Нужный людям хлеб. Хлеб, который в поте лица добывала и я вместе с другими. И еще бешенее колотится сердце в груди, и такая буйная радость тебя захлестывает, что хочется в этот миг обнять весь белый свет!
Как-то к нам из треста приехал агроном. В тот день на соседней со мной загонке пахал Сашка. «Ну, думаю, этому молодцу краснеть не придется. Он по две, а то и по две с половиной нормы в смену дает. А вот уж мне… мне и краснеть, и потеть придется». Посмотрел агроном на мою пахоту — глубокая, ровная, потом на Сашкину. Тот, оказывается, лишь слегка землицу царапал. Ну, а потом собрание было. Приезжий агроном Сашулю с перчиком продрал, меня же всем в пример поставил: «Хотя она, ваша Сидорина, и мала росточком, зато руки у нее золотые!» Слушаю, а сама как в огне… и радостно мне и как-то стыдно.
Ой, Артем Иванович, а ведь я, кажется, вовсю разошлась! Уж полночь, поселок наш спит, и рука моя начала каракули выводить. Буду закругляться.
Расскажу еще только о Витальке. С этим моим тихим старательным парнишечкой осенью приключилась беда. После ночной смены решил Виталька чайник на костерке подогреть. А комбинезон нечаянно утром бензином облил. Когда спичкой-то чиркнул, одежонка и вспыхнула на нем… Всю зиму Виталька пролежал в больнице. Я ему все яблоки носила (мне из дома присылали). Сейчас Виталька поправляется.
Поселок наш растет. Выстроили детясли, школу. В этом году возьмемся за клуб. Не подумайте, Артем, что у нас все как по маслу катится. Трудностей всяких ой-ей как много. И равнодушные, и черствые люди, и хапуги разные еще не перевелись. Я с такими беспощадно воюю.
В эту осень непременно поступлю в заочный техникум механизации. Я твердо решила никогда не уезжать с целины.
Лиза-Лизавета, между прочим, закрутила голову верзиле Сашке. Под Новый год справляли свадьбу. Первую молодежную свадьбу на нашем «Марсе».
Артем, когда увидите на небе Марс — с таинственной такой красниночкой, вспомните Крошку Марго. Я-то о вас все время думаю.
Напишите подробнее о своем здоровье, обо всем обо всем. И еще о Волге. Хотя я никогда не видела вашу голубоокую красавицу, но я ее полюбила. И Жигули тоже. Вы всегда о них с такой душевностью говорили.
Поправляйтесь скорее!
С приветом, ваша ученица Маргарита Сидорина».
