Антипыч ладонью расправил бороду. И, посмеявшись, окинул Степку и Артема веселым, с лукавинкой, взглядом.

— Вот-вот, в самый этот лютый буранище и отличился наш Серега. Да как еще отличился, неразумный! Помните, по зиме, в бескормицу, приручил Серега олениху? Сенцом, овсецом подкармливал ослабевшую животину. Закинет за плечи рюкзак, встанет на лыжи — и пошел! В самый ведь дальний — Соловьихин — квартал шатался малый. И так каждый божий день. И олениха попривыкла к парню. На голос бежала. А закуролесила метель… ведь четверо суток, якар-мар, бесилась! И потерял Серега покой: «Как там моя Олька?» Ну, и не выдержал. Тайком из дома сбежал поутру на третий день. Сами догадываетесь — куда.

Тут Антипыч крякнул.

— Теперь уж отошел Сергунька. Поди, на днях и к вам завернет.

— А что с ним было, Антипыч? — ахнула Степка.

— Дело прошлое теперь, — неохотно промямлил Антипыч. — Заблудился, вот что. Если б часом-другим позже отыскал Серегу… худо бы пришлось неразумному.

Артем покачал головой.

— Вот вам и председатель «зеленого патруля»! Ну, разве можно было одному в метель? Уж шестнадцать парню стукнуло, пора и шариками работать!

— А ты больно шибко не жури его, Артемушка, — с душевной мягкостью проговорил старик. — Аль запамятовал, какие сам в его лета коленца откалывал? Прочесть нотацию, само собой, след. Придет — отчитай! А только по мне — молодчина Сергунька! Такой вот с малолетства к нашим Жигулям всем сердцем прикипает. И толковый из него вырастет хозяин природы!

Подавая на второе жаровню с лапшевником, Степка внезапно вся так и просияла. Ее всегда насмешливо-предерзкие мальчишеские глаза сейчас засветились на удивление тихой, неумеренно детской добротой. Артем, нечаянно взглянувший в этот миг на девчонку, невольно залюбовался ее круглой подрумяненной рожицей.

«Какая муха ее укусила? — подумал с сочувствием Артем, и острая, щемящая жалость, непрошеная жалость и к себе, и к Степке, пронзила его сердце. — О чем она подумала? Что вспомнила?»

А Степка возьми да и заговори:

— Помните, Антипыч, забавного того олешка… которого вы мне принесли года два назад из леса? Помните? — Она все еще улыбалась, положив на стол свои натруженные маленькие руки, такие проворные и такие беспокойные. — Шерстка у него была коричневатая, с темными пятнышками вдоль спины. А вот на лбу… Можешь представить себе, Артем, на лбу у него, как по заказу, большое белое пятно светилось. Снежком я его назвала. И так ко мне олешек привязался, ну так привязался: куда я, туда и он. Совсем ручным, глупышка, стал… Ой, ну что это на меня, на сумасшедшую, завихрение словно нашло?

Степка опустилась на табурет, зажала ладонями пуще прежнего разгоревшееся лицо.

— А дальше-то что было? — спросил растроганно Артем.

— Ну тебя! — глухо пробурчала девчонка. Между тонкими ее пальчиками проступила ясная, как майская росинка, слеза. — Вам, мужикам бесчувственным, только бы посмеяться!

И, не владея больше собой, Степка, всхлипывая, бросилась в сени.

Побледневший Артем тоже было порывисто встал, но Антипыч взмахом руки приказал ему сесть.

— Ты, паря, и виду никакого не показывай. Поплачет — и пройдет. Сердце-то девичье отходчиво… а понять его — не то что богу, черту не дано! Так-то вот!

В самый этот миг Артему и вспомнилась бойкая лыжница в желтом, так неожиданно появившаяся поутру на солнечной поляне. Целый день он ни разу о ней не вспомнил, честное слово, ни разу! А вот сейчас… К чему бы это?

«Одни ли девичьи сердца трудны для понимания? — спросил себя Артем, и кончики губ, опушенных усами, слегка покривились в усмешке. — Тут в своем сердце… и то как в темном лесу. Заблудиться можно».

Светило солнце. Пушистые снежные хлопья опускались на землю лениво и тихо. Казалось, если до предела напрячь слух, то непременно подслушаешь шепот снежинок. Мальчишкой Артем не раз слышал их таинственные перешептывания. Только он никому об этом не рассказывал. Попробуй — засмеют! Нелюдимого, молчаливого Артемку товарищи по школе и так сторонились.

Возможно, Артем и сейчас подслушал бы разговор скрытных снежинок, да мешал звонкий бегучий ручей, неподвластный даже здешним трескучим морозам. Незнакомому человеку могло показаться, что где-то вблизи, вон за теми елочками, поет жаворонок, славя и это задумчивое утро, и бледное — «слепое» солнце, на которое можно было смотреть, как на луну, и принарядившийся в негнущиеся серебряные ризы лес.

Журчал, булькал, точно слегка заикался, ручеек-ниточка, торопясь по дну глубокого оврага к Волге. У певучего ручья, случалось, Артем сиживал подолгу. И никогда не скучал — ни летом, ни осенью, ни зимой. Самым удивительным было то, что прыткий, живучий ручеек каждый раз открывал тебе, близкому человеку, какие-то новые тайнинки.

Еще в феврале, едва ему полегчало и он стал передвигаться с палочкой, Артем решил каждодневно топтать поляну. Надо было снова учиться ходить! А однажды, отважившись, он заковылял к голосистому ручейку — давнишнему своему другу. И с тех пор уже не было дня, чтобы Артем не засматривался в тихие, незамерзающие заводи.

Вот и сейчас Артема так и подмывало отправиться к ручью. Сердце подсказывало: навести ручеек и сегодня, ведь такого другого дня уже больше не будет в твоей жизни.

«Схожу, — сказал себе Артем. — Управлюсь вот с делом и схожу».

Он стоял у колодца — позади дома. Боковинка надежного дубового сруба, обогретая солнышком, курилась еле приметным дрожащим парком. И хотя по ночам все еще трещат от забористых морозов деревья, по утрам колючий ветришко пощипывает щеки, а вот покажется солнце — и заплачут сосульки, подплывут в светлых лужицах стоящие на опушке сосенки, и прыткие синицы прилетят испить эту талую студеную водицу. Что там ни говори, а март свое берет!

Сунув в карман варежки, Артем надежно привязал железную «кошку» к длинной пеньковой веревке, змеей извивавшейся на посеревшем, притоптанном снегу, внатрусочку присыпанном воздушными пушинками.

И лишь забросил в колодец «кошку», как из-за дома донесся задорный женский возглас:

— Живая душа в этом тереме есть?

Дрогнули руки, и Артем едва не упустил веревку.

«Она!» — первое, что он подумал. Пять дней, пять долгих дней, таясь от себя, ждал ее Артем. А вот сейчас растерялся. И все молчал, точно не мог разомкнуть побелевших губ. Молчал, комкал в руках жесткую веревку.

Снова полоснуло по сердцу:

— Волшебник, вы где? Отзовитесь!

«Зачем… зачем она пришла? — с яростью подумал вдруг Артем. — Что ей от меня — т а к о г о — надо?»

И — помимо воли — тоже крикнул, не слыша самого себя:

— Здесь я!

Крикнул и склонился над обледеневшим творилом колодца, пропуская между пальцами ускользавшую вниз веревку.

Даже когда гостья остановилась за его спиной и стала сбрасывать с ног лыжи, Артем не оглянулся.

Он лежал грудью на широкой надежной доске, уставясь в сизую тьму колодца, дышавшего в разгоряченное лицо сырой прелью.

— Ведро упустили? — как-то совсем просто, по-домашнему спросила она, подходя к колодцу с противоположной стороны.

— И не одно, а сразу два! — выдохнул натужно Артем, приподнимая голову.

В ту же секунду далекая гулкая мгла гнусаво передразнила его:

— Оно-но-но… да-а!

Артем еще выше задрал голову и чуть не задел верхом шапки ее лица.

— Осторожно, ведь можно и нырнуть!

Взгляды их встретились. Встретились и тотчас разминулись.

«Почему ты сегодня такой сердитый?» — спросили, замирая, ее оробевшие глаза. А его ответили… Что они ответили, его глаза? Наверное, Артем и сам не знал в этот миг, что они могли ответить.

Тут Артему показалось, будто «кошка» зацепила острой лапой дужку ведра, и он, снова наклоняясь над творилом, осторожно потянул к себе веревку.

— Поймали? — горячо, полушепотом проговорила она.

Артем промолчал. И она, покусывая алые губы, решила ни о чем его больше не спрашивать.