Через полчаса, выбившись из сил, Артем присел на край творила. Сбив на затылок тесноватую шапку, вытер со лба залиловевшей рукой липкую испарину.
— Ну ни черта… ни черта, да и нате! — пробурчал он раздраженно.
— Что же теперь делать? — кротко сказала девушка, забыв о своем намерении ни о чем его не спрашивать. Все это время, затаив дыхание, она следила за руками Артема, колдовавшими над срубом колодца.
— Что делать? — Артем снова насунул на лоб шапку, как-то мельком отметил про себя, что ей идет этот лыжный костюм цыплячьего цвета.
А она, в свою очередь, только тут вот заметила, что правая бровь у Артема, изогнутая чуть круче, чем левая, была рассечена шрамом — смешным скрюченным червячком, когда-то, наверно, ярко-пунцовым, а сейчас блекло-розовым.
— Что делать? — опять повторил Артем все так же ворчливо. — В колодец лезть надо… спуститься бы по скобам туда пониже и багром, багром!
— Ну, и в чем же дело? Давайте… — начала было она и осеклась.
Из его до черноты потемневших глаз чуть было не брызнули слезы.
— Да вы… вы издеваться пришли надо мной? Разве не видите… не видите…
И он согнулся в три погибели, едва не касаясь побагровевшим лицом острых колен.
Минуту-другую, словно оцепенев, стояла девушка недвижно, уставясь некрасиво округлившимися глазами в дергающуюся Артемову спину.
Если бы кто-то со стороны глянул на нее в этот тягостный миг, он бы подумал: «Улепетнет! Схватит сейчас свои лыжи, и поминай как звали. И сроду сюда носа не покажет».
Но она не ушла, не убежала. Медленно, словно спотыкаясь на каждом шагу, она обошла колодец. И, чуть помешкав, тихо опустилась рядышком с Артемом.
И сидели они вот так долго, очень долго. А потом он сказал глухо, все еще не поднимая головы:
— Простите… простите меня, пожалуйста.
Помолчав, добавил:
— Тогда… укатили вы на лыжах, а я на четвереньках через всю поляну… до самого крыльца…
Тут он поднял голову, горько усмехнулся:
— Где уж мне теперь, калеке… по колодцам лазать!
* * *
По ту сторону оврага сидел на дереве дятел, старательно долбя еловую шишку, зажатую в развилке.
«Работай, работай! — сказал про себя Артем. — Нам, людям, поясные поклоны положено отвешивать тебе, лесной доктор!»
Снежок уже перестал, забелив от любопытных следы зверей и птиц. А какие только следы не видывал здесь, у ручья, Артем! На водопой наведывались и хитрущие лисы, и трусливые зайчишки, и смелые белки, и сторожкие олени. Случалось, примечал Артем у ручья и следы могучего лося. Под его копытами проваливался и крепкий наст, и ледяной припай…
В лучах солнца, к полдню набравшего силы, оледенелый берег, будто стеклянный, отливал то небесной голубизной, то лазоревым, обжигающим блеском.
По уступам-дорожкам, выставляя впереди себя надежную палку, Артем спустился с кручи к журчащему тоненько ручью.
И справа, и слева ручей был скрыт от мира снежными заносами. А вот здесь, напротив березы, в небо уставились два синих глаза — круглые маленькие озерца. Одно озерцо синее другого, и, как ни всматривайся в эту завораживающую синь приглуби, дна все равно не разглядишь. Зато у второго глазка вода по краям до того светла, до того прозрачна, что видны даже ключи-живуны, бьющие из-под земли. Да и не только ключи, можно различить и золотые песчинки, танцующие над ними.
Подобрав полы полушубка, Артем присел на корточки, чтобы заглянуть под твердый, точно надежный панцирь, снежный карниз, нависший над озерцом.
— Ого, какие норы-промоины объявились! — проговорил, радостно дивясь, Артем. — И травки прибавилось. Вдоль всего бережка зазеленела.
Дятел перелетел на соседнюю с березой сосенку, накренившуюся над оврагом. Пробежал по ее шероховатому стволу сверху вниз, до тонкой скрюченной лапы. Тут он посидел, подумал, а потом как ударит клювом, как ударит! Эта звонкая пулеметная трескотня удивила даже видавшую виды сороку. Сорвалась белобока с орешины и застрекотала.
Артем поднял палку, погрозил длиннохвостой:
— Экая хвастунья, типун тебе на язык!
Улетела сорока. Замолк вскоре и дятел.
«Хорошее у нее имя — Катя, — оставшись наедине со своими мыслями, подумал Артем. — До чего же ловкая! С первого раза подцепила багром ведерко… А я-то за нее тревожился… И веревкой надежно обвязал, и держал вроде крепко, а все тревожился…»
Смотрел на неуемные песчинки, мельтешившие в нескончаемом хоровода, а сам все перебирал да перебирал в памяти простые, с виду пустяковые, но такие волнующие события этого дня.
Вначале девушка долго не соглашалась зайти в избу даже на минуту. А потом, обогревшись у подтопка, дышавшего уютным теплом, не отказалась и от чая. Густой шиповный настой Кате так пришелся по вкусу, что она, осмелев, попросила вторую чашку.
И уже собравшись домой, в поселок, Катя вдруг заметила над кроватью Артема Степкиного чертенка. Чертенок как нельзя лучше устроился в развилке березового сука — хитроумной полочки Артемова изготовления.
— Откуда у вас такое чудо? — воскликнула девушка, комкая в руках белую пуховую шапочку. — Этому бесенку в Москве место… на художественной выставке!.. И добавлю — заодно с полочкой. Честное слово!
— Уж прямо в Москве? — смутился, густо краснея, Артем. — Это все Степка мастерит… сестричка-невеличка. Такая, скажу вам, придумщица!
И тут он не утерпел, взглянул-таки украдкой в Катино лицо, так внезапно расцветшее в доброй, простодушной улыбке…
Артем все еще смотрел в озерко, но уж не видел ни танцующих песчинок, ни нор-промоин под ледяным козырьком, из которых струились журчащие ручейки-колокольчики, ни сочную, ровно озимь, травку. Катю, ее видел Артем в тишайшей, хрустальной глади озерца-зеркальца. От всего волнующего Катиного облика ему почему-то врезались в память ее глаза — большие и круглые, странно большие и странно круглые. И еще зубы — ровные, белые, до синевы белые, с милой такой щербинкой… кажется, на верхнем переднем зубе.
«Эко и распустил ты, паря, сопли… ни дать ни взять — желторотый молокосос! — оборвал себя внезапно Артем и, натужно опираясь о палку, с трудом встал, еле разгибая затекшие ноги. — Глянули б на тебя парни из бригады… засмеяли бы. «Эх-хе-хе-хе, Артемище, Оболдуй Оболдуевич! — непременно так сказал бы коротышка Ватрушкин. — Аль ты всурьез подумал, будто эта московская барышня до потери чувств заинтригована твоим внешним фасадом?», «Ах, ах, пардон, месье! В своем роде вы, безусловно, редкостный экземпляр. И вам, возможно, найдется местечко где-нибудь в закутке музея покорителей этой самой… как ее? Ах да, вспомнила — в музее покорителей дикой целины. Но только — зарубите себе на носу — не в моем фарфоровом сердце!»
И перед глазами Артема вместо Кати уже стоял, паясничая, Ватрушкин, продувная бестия. Закатывая бесстыжие свои очи, играя ямочками на пухлых щеках, заросших колючей щетиной, он с непередаваемым юмором изображал барышню-недотрогу. Да только ли барышень умел передразнивать Ватрушкин? От продувного этого молодца всем доставалось — начиная с директора совхоза, кончая десятипудовой поварихой Глашей-мамашей.
«Успокойся, брат Ватрушкин, не выходи из себя! — усмехнулся Артем, медленно ковыляя к дому по свежей колее, пестрой от перебегавших ее синих, густущих теней, мартовских теней. — Разве я сам не понимаю? Ведь это все блажь одна… одно грустное заблуждение в моей невезучей жизни. Вернее, просто в скучном моем существовании», — поправил он тотчас себя.
И еще раз в мыслях своих Артем обратился к Ватрушкину: «Ты брось зубы-то показывать, а лучше поторопись с ответом на мое письмо. Собираетесь ли с пользой для дела применить мои придумки? Мне, парень, так не терпится знать… мне так, парень, хочется быть вам чем-то полезным!»
Глава шестая
В избе препротивно пахло горелой резиной и клеем Артемова изготовления.
Сидя у окна на низенькой скамеечке, Артем прилаживал заплаты на старенькие Степкины ботики.
