Кто же этот свистун? Ну конечно, свиристель! Временный, зимний наш гость. Пригож ты, ничего другого не скажешь, неунывающий свистун! Рыже-бурая шубка, рыжий задорный хохолок на голове. А крылышки, до чего ж они красивы, когда ты их распускаешь, перепархивая с ветки на ветку. Горящие угольки-пятнышки на концах крыл даже издали бросаются в глаза.
— Обыкновенно в середине зимы свиристели дальше на юг отлетают, — шепотом промолвил Антипыч. — А эту зиму всю здесь прозимовали. Лето удалось урожайное на ягоды, корму всякого вволю осталось к зиме. Тут тебе и рябина, и шиповник, и к тому же калина с бересклетом… Ешь не хочу!
Повертел свиристель головкой, глядя на незваных пришельцев, свистнул раз-другой и, сорвавшись с ветки, полетел в глубь леса. Ныряюще-волнист был его легкий полет.
— Я тоже собираюсь в библиотеку, — сказал Артем. — За зиму все книги прочел, какие дома были.
Оживились чуть сощуренные стариковы глаза. Проворные пальцы смяли издымленную цигарку. Нога старательно втоптала в снег окурок.
Поглаживая ладонью поясницу, Антипыч встал.
— Засиделись мы с тобой. Пора и топать. Да и времечко не летнее. Как бы ты не застудился из-за этой моей пустяшной болтовни.
Кивнул на скамеечку под кленом, на которой они так хорошо посидели. Добавил:
— Твой родитель, Артемушка, скамеечку приспособил в таком удобственном месте. Как раз за год до своей кончины. Помню, сказывал: «Пригоже, Антипыч, местечко для передыха и всяких жизненных размышлений».
И оба пошли дальше. Вблизи Старого кордона дорогу им перепорхнула стайка снегирей. Антипыч присвистнул.
— Якар-мар! Дня два на глаза мне не попадались. Признаюсь, подумал: отлетели на север снегири. Ну, да все равно днями снимутся. Что там ни говори, а уж к теплу дело движется.
— Антипыч, а как охота? — спохватился вдруг Артем. — Что же ты не хвалишься?
— Охота? — переспросил лесник. — Славная, скажу тебе, потеха была… хотя и помаялись.
Вышли на поляну.
— Завернешь? Наливочкой рябиновой угощу! — предложил старику Артем. — А то ведь тебе еще шагать да шагать.
— Нет! — отмахнулся тот. — Прямиком к себе направлюсь. Там, чай, старуха заждалась… Помучились, скажу тебе, порядком. Зато под корень… волчицу в логове с тремя щенятами, матерого самца. И еще пару переярков в Шелудячем овраге.
Антипыч, пожав Артему руку, свернул на тянувшуюся по окрайке поляны тропу.
Словно до изнурения обессилев, Артем с трудом поднялся на крыльцо. Ноги его, похоже, совсем отказывались слушаться. Постоял он, глядя с завистью вслед старику, шагавшему легко, споро. И вдруг, назло своей слабости, задорно и властно прокричал:
— Эге-ге-гей!
Оглянулся лесник.
— Не забудь, Антипыч… послезавтра будем тебя ждать! Устроим пир на весь мир! Лады?
— Лады! — донеслось в ответ. Старик тоже махнул рукой и снова зашагал к стоявшим по ту сторону поляны соснам. В неярком, сумеречном свете этого хмурого денечка сосны казались черными, точно их, на потеху себе, леший вымазал печной сажей.
Глава десятая
Артем остался доволен своей работой. Три лопатки — разве не здорово! — удалось ему выкроить из обрезка березовой доски. Сухую, прямо-таки звонкую эту дощечку он приберегал для полочки под Степкины причудливые самоделки.
Бросив истертый лоскут наждачной бумаги в стоящий рядом сундучок с разными столярными инструментами, Артем выпрямился. И рукавом фланелевой ковбойки неохотно так провел по рябому от градинок пота лбу. Пока пилил и стругал, он весь вспотел.
Кажется, даже в ту безрассудно-горячую пору, когда по двое, а то и по трое суток приходилось трястись на грохочущем тракторе, оставлявшем позади себя развороченные пласты — ей-ей железной — землицы, кажется, даже в те веселые деньки так не изматывался Артем.
Вернувшейся с работы Степке он и словечком не намекнул о своей вылазке в поселок. Скрыл от нее и недомогание. Но нынче утром Артему стоило большого труда приневолить себя встать с постели. Ныли ноги, не разогнуть было поясницу…
«Авось разломаюсь, — думал Артем, скрючившись у рукомойника в три погибели. — Лежать хуже. Лежачего и бить легче. Да и слово свое… как его не сдержишь, когда он, Игошка этот самый, на тебя такими глазами смотрел?»
Еще раз проведя рукавом рубашки по багровеющему лицу с запавшими щеками, Артем облизал шершавым языком губы. И потянулся к одной из лопаток, поставленных в ряд у оконного простенка.
«Придется завтра Степке докучать… пусть уж занесет в детсад игрушки, — думал он, улыбаясь через силу. Пальцем провел по черенку лопатки: не осталось ли где острой занозы-иглы? Гладкий черенок так и просился в руки. — Играй, Игошка, на здоровье. Копай снежок, строй запруды. Скоро такие ручьи побегут!..»
Легкий стук в окно, как бы осторожное царапанье кошачьих коготков по стеклу. Вздрогнул Артем, вздрогнул, точно от пушечного выстрела. Поднял к окну настороженные глаза и снова вздрогнул.
У завалинки стояла Катя, улыбаясь во все разрумянившееся лицо.
Артем не знал, что ему делать: то ли радоваться нежданному Катиному приходу, то ли досадовать.
А Катя все улыбалась и улыбалась. И такой открытой, манящей была эта ее улыбка, ждущая ответной улыбки, такой искренней доверчивостью лучились ее округло-мягкие, с золотинкой на самом дне глаза, что Артем помимо воли замахал ей рукой, той, в которой держал детскую лопатку, замахал, приглашая зайти в избу.
Когда же Катя затопала каблучками по крыльцу, когда она звякнула щеколдой сенной двери, Артем ахнул. На полу стружка, мусор, заставлен немытой посудой стол… Кругом беспорядок, кругом кавардак!
Смахнул Артем опилки, наждачную пыль с колен. И, опираясь руками о подоконник, встал. Но не сделал и четырех шагов, как перед глазами ходуном заходила изба… Ощупью доплелся до кровати. И лишь присел, а тут — и Катя через порог.
— Здравствуйте, Артем! С морозцем вас! — Пошаркала подошвами меховых ботиков о половичок и с веселой непринужденностью прибавила: — Шла к вам и все любовалась горами.
— Здравствуйте, — не сразу ответил Артем. — Будьте как дома.
Катя сняла голубоватое пальто с дымчатым меховым воротничком, повесила на гвоздь такую же дымчатую меховую шапочку, слегка растрепала завитушки темно-пепельных волос. И, повернувшись к Артему, сказала, все так же мило улыбаясь:
— У вас вкусным чем-то пахнет.
Крупно шагнула на середину избы, увидела изжелта-белые, с виду такие хрупкие лопаточки.
— Да вы, Артем, не только волшебник. Вы еще и мастер-неломастер…
И осеклась. Враз как-то побелела Катя лицом, а в глазах заметалась тревога — искренняя, неподдельная. А еще через мгновенье она уже стояла перед Артемом на коленях, оглаживая ласковыми прохладными ладонями его пылающие жаром щеки.
— Артем! Ну что еще с вами стряслось? Вы простыли? Да говорите же, говорите!
— В поселок вчера, — с трудной одышкой проговорил Артем. — А оттуда… еле ноги приволок.
— Вам надо лечь. Непременно надо лечь.
Артем чувствовал себя неловко. А Катя, как ни в чем не бывало, стащив с ног Артема валяные коты, бережно уложила его в постель. А потом так же бережно укрыла лоскутным стеганым одеялом.
— Аптечка у вас дома есть?.. А чаю согреть? — оживленно тараторила Катя, отыскивая в оклеенной ракушками шкатулке пакетик с таблетками аспирина. — Между прочим, разве у вас нет электричества? Вот странно!
Артем проглотил таблетку, запив ее глотком тепловатой воды. И, взяв Катю за руку, попросил ее посидеть.
Но Кате не сиделось. Она решила затопить подтопок, поставить на плиту чайник. Ей и самой хотелось выпить стакан горячего, очень горячего чая.
— Возьмите за подтопком… вон в том месте… кусок бересты, — сказал Артем, уже догадываясь, что Кате, видимо, никогда в жизни не приходилось ни топить печи, ни готовить обед в столь простых — деревенских — условиях. — Когда зажжете бересту, то под дрова, под дрова ее… где лучина. А вначале вьюшку откройте.
