— Вижу! — Антипыч поворошил свою поразительно жуковую, без единой серебряной ниточки бородищу. — Вижу! — повторил он. — Добротные квартирки получат в эту весну скворушки. Маловато, якар-мар, да…
— А мы вот поднатужимся и еще десятка три отгрохаем! — выпалил очкастый парнишка с обмотанной носовым платком кистью руки. — С тесом заминка, а то бы и больше могли.
Антипыч кивнул в сторону распахнутой настежь двери сарая. Оттуда доносилось негромкое постукивание молотка.
— А кто у вас там… усердный такой? Без передыху молотит?
— Наша гусиная героиня! — сказал очкастый, сверкая из-под стекол усмешливыми глазами. — Она у нас на Октябрьскую в деревне соседней отличилась. Гусиная ферма загорелась, ну, и Нинка наша тут как тут… Иных, слышь, гусаков прямо жареными из пламени вытаскивала! По этому поводу некоторые нам все уши прожужжали!
Стоявший рядом с насмешником Серега побледнел.
— Эх, и трепач же ты, Гришуня! — бросил он презрительно в лицо очкастому. — Антипыч, не слушайте его! Вечно надо всеми зубы скалит. А Нина… А Нина, если на то пошло…
Но Сереге не дали закончить. Понимающе перемигиваясь, ребята дружно загоготали.
На выручку полюбившемуся пареньку поспешил Артем. Он поднял руку и по-командирски приказал:
— Тихо, грачата! Есть деловой разговор!
Стихли мальчишки. Лишь из сарая по-прежнему доносилось: тюк-тюк, тюк-тюк!
— Слово для сообщения имеет наш уважаемый Антипыч!
— Ур-ра! — закричали мальчишки.
— Вот тоже мне, — смутился бородач. Кашлянул в кулак. — По слабости души умственной один придурок в Александровке всегда вместо «ура» «караул» кричал. А вы вроде как наоборот. Не скажу, чтобы у нас синим огнем все горело, но и похвастаться нечем. Я имею в виду наши поредевшие за последние годы Жигулевские леса. Питомник, короче говоря, позарез надо расширять. И вся надежда на вас, ребятушки. Мы уж с Артемом договорились… согласовали и утрясли и в райкоме, и обратно же в роно. Летнюю производственную практику вы все будете у нас тут проходить. Но еще до лета, мои ласковые, у нас по самые ноздри разных хлопот. Выручайте!
— Выручим, Савелий Антипыч! — пробасил кто-то из мальчишек.
А через минуту-другую все пристроились на корточках вокруг Антипыча, восседавшего на пенечке.
Туканье в сарайчике вскоре прекратилось. Артем, сидевший позади мальчишек на чурбаке, покосился в сторону раскрытой двери. У косяка стояла разрумянившаяся Нина, перекинув на грудь тугую русую косу. Слушая Антипыча, она теребила пальчиками мохорок сиреневого банта.
И еще один человек не спускал с Нины своего взгляда. Это был, конечно, Серега. В эти вот последние горячие мартовские денечки лицо его щедро усыпали крупные, точно гречневая крупа, веснушки. Но они — не странно ли? — ничуть не портили Серегу. Даже наоборот. Сейчас его лицо казалось загорелым, волевым и… и таким, простым, добродушным.
Глава тринадцатая
Удивительное время — русская весна! «Весна да осень — на дню погод восемь» — говорит народная пословица. В этом году такая вот и была в Жигулях весна: переменчивая, капризная, но по-своему пленительная, радостная, наотмашь горячая!
Ранним утром завьюжило, косо летел сырой снег, хороводом кружились по поляне белесые косматые вихри, то и дело скрывая от глаз туманно-синие сосновые потемки, лишь вчера похвалявшиеся сочной, как бы умытой, пронзительной зеленью.
«Вот тебе и тридцатое марта, вот тебе и «Алексей с гор вода»! — думалось с тихой грустью. — Как бы еще мороз не ударил!»
А часика через три утихомирилась непогодь, зазвенела лесная капель. И по свежему, но такому ненадежному снежку, залепившему на поляне вчерашние проталины, стремительно полетели продымленные тени облаков. И уж кое-где в самой выси ветошь расползалась вкривь и вкось, и показалась приголубевшая теплынь милого сердцу неба. А еще через какой-то час и солнце выглянуло и так брызнуло вокруг светом, что только знай глаза береги. И началась потеха, заиграла весна красным солнцем! Запели голосистые ручьи, залоснились мокрядью сосновые стволы, осел, заморщился утрешний снег.
В такую пору разве усидишь дома?
И Артем с Игошкой торопили-поторапливали Степку, совсем сбившуюся с кругу.
— Потерпите, последнюю пуговицу пришиваю, — проговорила весело Степка, не поднимая головы от Игошкиной шубейки.
Умытый, причесанный Игошка стоял у подтопка на табурете и, крепко обхватив ручонкой Артемову шею, совал ногу в подставленный валенок с надетой на него новой калошей, пахнущей резиной.
— Готово уже! Готово! — сказал нетерпеливо Игошка. — Теперь давай пусти меня на пол… Пусти, я сам спрыгну!
— Где же готово? А про второй валенок забыл? — добродушно проворчал Артем. — Мы его кому — волку отдадим?
Васильковые Игошкины глаза недоуменно округлились.
— И-и, — протянул он, трубочкой сложив губы. — Я не забыл, а только так, понарошке.
— Понарошке? Выходит, ты у нас хитрый Митрий?
Запрыгал козликом Игошка, завизжал на всю избу:
— Тетя Степа, я хитрый Митрий! Вот кто я!
— Тише, непутевый! — испугался Артем. — Свалишься с табурета!
А Игошка знай себе прыгает.
— Хитрый Митрий! Путевый-распутевый!
Пришлось снимать мальца с табурета. Тут и Степка подошла с шубейкой.
— Тетя Степа, — шепотом сказал Игошка, прислонясь губами к Степкиному уху. — Когда мы обратно придем, ты мне сказку расскажешь?
— Расскажу, — пообещала Степка. — Теперь на шею шарф, а на голову шапку… Вот и славно. Очередь за шубкой… Артем, ну что ты уставился? Иди одевайся. Мы с Игоней уже готовы!
Заторопился Артем. Припадая на левую ногу, затопал к вешалке, громыхая на всю избу подошвами солдатских — не знающих износа — сапог, столько лет месивших целинную грязь.
Степка вышла на крыльцо провожать своих «мужичков». И столько посыпалось наказов, столько наказов, будто они не на прогулку в лесок собрались, а в дальнюю трудную дороженьку!
— Ноги не промочите! — кричала Степка вслед Игошке и Артему, пятнавшим поляну четкими следами, тотчас прозрачно синевшими. — Артем, гляди в оба… как бы он, глупый, сосульку в рот не засунул. И далеко не шатайтесь, еще провалитесь в буерак!
Оглянулся Игошка, не выпуская Артемовой руки. Тоненько пропел, морща переносицу:
— Проща-ай! Мы больше не возвернемся!
— Я вам не возвернусь! — засмеялась Степка. — Только надумайте не возвернуться… обедом не накормлю!
А Игошка, задирая вверх голову, говорил уже взахлеб Артему:
— Давай скорее! Туда куда-нибудь… где никаких человеков нет!
— Ишь ты, торопыга! — сказал Артем, палкой тыча в припорошенную тропку, вильнувшую за бугорок. Наставительно прибавил: — Может, так по Москве… вприпрыжку бегают, а по лесу эдак негоже.
— А почему? — пожал плечами Игошка.
— Бегом ничего не приметишь: ни птиц, ни зверьков… ни красоты… Вот мы сейчас, Игошка, войдем с тобой в бор. И ты уши навостри. Молчи и слушай, как лес говорит.
— Лес? — еще больше поразился Игошка. — А как это он… говорит?
— А ты слушай.
Примолк Игошка. Плотно-плотно сжал губы. Ясный его лоб прочертила еле приметная паутинка.
Первая сосна, стоявшая на опушке при дороге — кургузая, нескладная, — низко-низко опустила навстречу путникам колючую свою лапу, ровно собиралась с ними запросто поздороваться.
«Здравствуй, дерево!» — сказал про себя Игошка, и обиженная природой, одинокая сосенка обрадованно махнула веткой. Или это только показалось Игошке? А капли? Крупные, огненные? Ведь если б не качнулась ветка, они бы не посыпались градом на пухлый снежок, прожигая его насквозь.
Раздумывая, недоумевая, Игошка и не заметил, как они с Артемом очутились в лесу. Теперь со всех сторон окружали их спокойные прямоствольные сосны да обманчивый сиреневатый туманен.
Внезапно позади Игошки кто-то бойко застучал топориком: тук-тук, тук-тук!
Дернулся назад Игошка: никого. А где-то наверху снова застучали.
