Я схватил ее за плечи и притянул к себе. Наши лица оказались в сантиметре друг от друга. Ее дыхание смешалось с моим. Я видел каждую ресничку, каждую капельку влаги на нижнем веке. Она пахла миндалем и женщиной — той самой, возбужденной, текущей, моей.

— Потому что ты тоже хочешь меня, — выдохнул я в ее губы. — Потому что твое тело не врет. Оно хочет меня с первой ночи.

— Это не отменяет того, что я вас ненавижу.

— Ненавидь. Мне плевать. Ненависть и страсть — две стороны одной монеты.

Я впился в ее губы.

Это был не поцелуй. Это был укус. Вторжение. Наказание. Мой язык раздвинул ее губы и ворвался внутрь. Она застонала — то ли от боли, то ли от удовольствия, я не разбирал. Ее вкус — сладкий, с привкусом соли от слез — ударил мне в голову сильнее любого виски. Я целовал ее жадно, грубо, прикусывая нижнюю губу и тут же зализывая место укуса. Мои руки скользнули по ее спине, туда, где заканчивалось платье и начиналась обнаженная кожа. Она была горячей. Дрожащей. Моей.

Я оторвался от ее губ и прошептал:

— Скажи «нет», Вера. Скажи «нет», и я остановлюсь. Обещаю. Но если ты скажешь «да» — обратного пути не будет. Я не отпущу тебя. Ни завтра. Ни через год. Никогда.

Она смотрела на меня своими серыми глазами, и я видел, как в них борются страх и желание. Ее грудь вздымалась под тонкой тканью. Соски затвердели и проступали сквозь платье. Я хотел взять их в рот, почувствовать их твердость на языке.

— Почему вы спрашиваете? — прошептала она. — Вы же монстр. Монстры не спрашивают.

— Потому что ты не жертва. Ты — вызов. И я хочу, чтобы ты выбрала меня сама.

Она закрыла глаза. Я ждал. Сердце колотилось в груди, и четвертая руна на моей спине горела огнем. Каждая секунда длилась вечность.

А потом она открыла глаза и сказала:

— Да.

И я сорвал с нее платье.

Ткань затрещала, разрываясь по шву. Я просто потянул вниз, и она соскользнула с ее тела, открывая мне то, что я видел только в фантазиях. Ее грудь — совершенная, с темными ореолами сосков, сжавшихся от холода и возбуждения. Ее живот — плоский, дрожащий под моей ладонью. Ее бедра — округлые, с ямочками у тазовых косточек. И ее трусики — черные, крошечные, мокрые насквозь.

— Смотри на меня, — приказал я. — Не закрывай глаза. Хочу, чтобы ты видела, кто берет тебя.

Я прижал ее к стене. Грубо. Сильно. Она вскрикнула, но не от боли — от неожиданности. Мои губы прошлись по ее шее, оставляя влажный след. Я целовал, лизал, кусал ее кожу, спускаясь все ниже. Плечи. Ключицы. Грудь. Я взял ее сосок в рот и втянул его — сильно, с вакуумом. Она застонала, и ее пальцы вцепились в мои волосы.

— Господи... — выдохнула она.

— Здесь нет Бога. Только я.

Я повторил то же самое со второй грудью. Мои пальцы в это время скользнули вниз, к ее бедрам. Я задрал край трусиков и коснулся ее там. Она была мокрой. Безумно мокрой. Смазка текла по внутренней стороне бедра, смешиваясь с капельками пота.

— Ты течешь, как река, — прошептал я, вводя один палец внутрь. — Узкая. Горячая. Ты девственница?

— Нет... — выдохнула она. — Давно не было...

— Тем лучше. Будет тесно.

Я добавил второй палец. Она всхлипнула и выгнулась навстречу моей руке. Ее стенки сжались вокруг моих пальцев — туго, горячо, влажно. Я двигал ими медленно, растягивая ее, готовя к тому, что будет дальше. Мой большой палец лег на клитор — набухший, пульсирующий, — и начал рисовать круги.

— Ты чувствуешь это? — спросил я.

— Да...

— Это твое тело признает меня. Даже если твой разум еще сопротивляется.

Я вытащил пальцы и поднес их к ее губам.

— Попробуй себя.

Она подчинилась. Ее язык скользнул по моим пальцам, слизывая собственную смазку. От этой картины мой член затвердел до боли. Я расстегнул брюки и освободил его. Головка налилась почти до черноты, смазка блестела в тусклом свете свечей.

— Возьми в руку, — скомандовал я.

Она обхватила мой член пальцами. Холодными. Дрожащими. Неумелыми. И это было лучше всего, что я когда-либо чувствовал. Ее большой палец провел по головке, размазывая каплю.

— Смотри мне в глаза.

Она подняла взгляд. Серый в черный. Жертва и хищник. И я вошел в нее.

Одним движением. До упора. До самого основания.

Она вскрикнула. Ее ногти впились в мои плечи. Я замер на секунду, давая ей привыкнуть к моему размеру. Ее стенки сжимались и пульсировали вокруг меня, и это было лучше любого оргазма, который я испытывал раньше.

— Ты моя, — прошептал я, начиная двигаться. — Слышишь? Моя. Ты была моей в тот день, у ограды. Ты моя сейчас. И ты будешь моей всегда.

Я трахал ее у стены. Грубо. Глубоко. Каждый толчок выбивал из нее стон. Ее голова запрокинулась, открывая мне шею. Я целовал ее, кусал, оставляя метки. Мои руки держали ее бедра, впечатывая в себя с каждым движением. Звук наших тел — влажный, шлепающий — наполнял комнату.

— Кто я? — прорычал я, ускоряя темп.

— Марк... — простонала она.

— Нет. Кто я для тебя?

— Мой... — выдохнула она, и я почувствовал, как ее тело начинает дрожать. — Мой... Аид...

Оргазм накрыл ее с головой. Она закричала — громко, сдавленно, и ее влагалище сжалось вокруг меня в судороге. Это стало последней каплей. Я вогнал член до предела и кончил — глубоко, заполняя ее горячим семенем. Толчок. Еще один. Еще.

Мы стояли, прижавшись друг к другу, тяжело дыша. Мой член все еще был внутри нее, пульсируя в такт угасающему оргазму. Я посмотрел в ее глаза — затуманенные, пьяные от страсти.

— Ты не будешь жалеть, — прошептал я.

— О чем?

— О том, что сказала «да». Я уничтожу любого, кто посмеет причинить тебе боль. Я положу мир к твоим ногам. Но ты — моя. Отныне и навсегда.

Она ничего не ответила. Только прижалась щекой к моей груди, туда, где горела первая руна. И я почувствовал, как по моей коже стекает ее слеза.

POV Вера

Я проснулась в незнакомой постели.

Простыни были черными. Шелковыми. Они скользили по моему обнаженному телу, как вода. Подушка пахла им — сандалом, мускусом и чем-то еще, что я не могла назвать, но узнала бы из тысячи запахов. Его запах.

Я открыла глаза и уставилась в потолок. Высокий, с лепниной, с хрустальной люстрой, которая сейчас не горела. Сквозь тяжелые шторы пробивался серый утренний свет. Петербургское небо плакало дождем за окном.

Где я?

Ответ пришел мгновенно — вместе с болью между ног и воспоминаниями, которые нахлынули горячей волной. Повязка, упавшая на пол. Его глаза. Его губы на моих губах. Его руки, срывающие платье. Его голос: «Ты моя». И я, отвечающая: «Да».

Я закрыла лицо ладонями. Щеки горели. Сердце колотилось. Между ног саднило, и это саднение было самым постыдным и самым сладким ощущением в моей жизни.

Я переспала с ним. С человеком, которого боялась. Который, возможно, убил моего отца. Который смотрел на меня из огня пять лет назад. И я... я хотела этого. Я просила об этом. Я кончила на его члене, выкрикивая его имя.

— Боже, — прошептала я в пустоту.

— Бог здесь не живет.

Я дернулась и села на кровати, прижимая простыню к груди. Марк стоял в дверях спальни. Одетый — черная водолазка, черные брюки, волосы влажные после душа. Он держал в руках чашку с чем-то дымящимся и смотрел на меня. Его взгляд был тяжелым. Собственническим. И в то же время — каким-то напряженным, словно он ждал моего вердикта.

— Кофе, — сказал он, проходя в комнату. — Черный. Две ложки сахара. Ты всегда пьешь такой.

Я взяла чашку дрожащими руками. Наши пальцы соприкоснулись, и меня прошило током.

— Откуда вы знаете, какой я пью кофе?

— Я же говорил. Я знаю о тебе все.

Он сел в кресло напротив кровати — не рядом со мной, на расстоянии. Давал мне пространство. Это было неожиданно. После всего, что он делал со мной ночью — грубо, властно, без оглядки, — сейчас он был... осторожным.