Я провела пальцами без кисти — просто подушечками — по линии вниз. Коснулась основания его члена. Он был горячим. Обжигающе горячим. Я чувствовала пульс под тонкой кожей. Мой указательный палец скользнул выше, по стволу, всего на пару сантиметров. Я ощутила твердость. И влагу на кончике. Каплю смазки.

— Ты переходишь черту, — его голос был низким, звериным. Но он не оттолкнул меня.

— Я слепая, — прошептала я. — Я не вижу черты.

Мои пальцы сомкнулись вокруг него. Всего на мгновение. Я почувствовала, какой он большой. Как пульсирует в моей ладони. Как сильно он хочет меня, несмотря на все свои холодные слова.

А потом его руки сжали мои запястья. Резко. Сильно. Он поднял меня с колен и прижал к стене. Его тело впечаталось в мое — горячее, твердое, напряженное. Его член уперся мне в живот через тонкий шелк.

— Ты не понимаешь, с кем играешь, — прошептал он мне в губы. Его дыхание обжигало. — Я не тот мужчина, с которым можно флиртовать ради забавы.

— А я не та женщина, которой можно командовать ради ритуала, — выдохнула я в ответ.

Мир замер. Мы стояли, прижатые друг к другу. Он — обнаженный, возбужденный до предела. Я — в мокром насквозь белье, с бешено колотящимся сердцем. Между нашими губами было расстояние в волосок.

— Ты хочешь меня, — сказал он. Это был не вопрос.

— Да.

— Ты ненавидишь меня.

— Да.

— И все равно хочешь.

— Да.

Он резко отстранился. Отпустил мои запястья. Отошел на шаг. Я слышала, как он тяжело дышит, пытаясь вернуть контроль над собой.

— На сегодня сеанс окончен, — его голос звучал глухо. Надломлено. — Уходи.

— Но руна...

— Я закончу ее сам. Уходи сейчас же, Вера. Иначе я сделаю то, о чем ты будешь жалеть.

Я не знала, что ответить. Я подхватила свою сумку, нащупала край стола, чтобы не упасть. Меня трясло. Колени подкашивались. Я прошла к двери, где меня уже ждал сопровождающий.

— Вера, — его голос остановил меня на пороге.

— Что?

— Завтра будет другая руна. И я не уверен, что смогу остановиться снова.

Дверь закрылась. Я шла по коридору и чувствовала, как по внутренней стороне бедра стекает влага. Моя. Его запах все еще был на моих пальцах. Я сжала их в кулак, чтобы сохранить это ощущение.

Я перешла черту.

И, Боже, я хотела зайти еще дальше.

POV Марк

Я чуть не сорвался.

Когда она стояла на коленях — с этой чертовой повязкой на глазах, в мокром насквозь белье, которое я сам выбрал, — и ее пальцы скользнули по моему члену, я едва не застонал в голос. Ее прикосновение было легким, почти невесомым, но меня прошибло током от головки до копчика. Она даже не представляла, насколько близко подошла к краю. Не представляла, что я мог сделать с ней в следующую секунду.

Развернуть, впечатать лицом в стену, сорвать эти жалкие трусики и войти в нее так глубоко, чтобы она забыла свое имя. Сделать своей. Прямо там, на коленях, среди свечей и краски.

Но я отпустил ее. Снова.

Какого хрена я это сделал?

Я стоял посреди спальни, тяжело дыша, и смотрел на дверь, за которой она только что исчезла. Моя эрекция все еще пульсировала — болезненно, требовательно. Я посмотрел вниз. На головке блестела капля смазки, которую она размазала своими пальцами. Я видел след от ее указательного — тонкий, блестящий мазок по всей длине.

— Блять, — выдохнул я в пустоту.

Подошел к столику, где стояли краски и кисти. Взял ту самую — тонкую, колонковую, которой она касалась меня. На ворсе еще остались следы бордовой краски. А на ручке — тепло ее пальцев.

Я сжал кисть в кулаке. Мне хотелось сломать ее. Раздавить. Как она меня — медленно, мучительно, сама того не понимая. Или понимая? Она сказала: «Я не вижу черты». Лживая сучка. Она все видела. Чувствовала. Знала, что делает.

И я позволял ей.

Я сел в кресло, все еще обнаженный. Член стоял как каменный. Я обхватил его рукой — грубо, без подготовки. Провел по всей длине, сдирая остатки ее прикосновения. Но ее фантомные пальцы все еще были на мне. Они въелись под кожу.

Я закрыл глаза и увидел ее лицо. Вернее, то, что мог представить: ее губы, искусанные от напряжения, ее шею, запрокинутую назад, когда она кончает. Я никогда не видел, как она кончает. Но я представлял это каждую гребаную ночь.

Моя рука задвигалась быстрее. Я дрочил яростно, с остервенением, как будто мог выбить из себя эту одержимость. Кулак скользил по стволу, размазывая смазку. Головка налилась до фиолетового, вены вздулись. Я чувствовал, как тяжелеют яйца, как подтягивается мошонка, как внутри скручивается пружина.

В голове крутилась одна мысль: она трогала меня. Сама. По своей воле. Она хотела этого. Она хотела меня. Несмотря на страх. Несмотря на ненависть. Она стояла на коленях, слепая и беззащитная, и тянулась ко мне своими чертовыми холодными пальцами.

— Вера... — ее имя вырвалось сквозь стиснутые зубы.

Я представил, как срываю с нее повязку. Как беру ее лицо в ладони и заставляю смотреть мне в глаза, пока вхожу в нее. Как она вскрикивает, как ее ногти впиваются в мои плечи, как она шепчет: «Да... да... пожалуйста...».

Оргазм ударил под основание члена. Я зарычал. Сперма выплеснулась тугой струей прямо на мой живот, на свежие линии руны, на пах. Я продолжал двигать рукой, пока последние капли не скатились по пальцам.

Тишина. Только мое дыхание — тяжелое, рваное — нарушало тишину спальни. Я сидел, раскинувшись в кресле, с перепачканным животом и опадающим членом, и чувствовал себя полным идиотом.

Это не помогало. Никогда не помогало. Оргазм давал разрядку на пять минут, а потом я снова хотел ее. Еще сильнее. Еще болезненнее.

Я встал, взял полотенце и вытерся. Прошел к бару, плеснул виски на два пальца. Выпил залпом, не почувствовав вкуса. Подошел к окну и уставился в ночную темноту.

Что со мной происходит?

Я, Марк Аид — человек, которого боится весь криминальный Петербург. Человек, который голыми руками вырывал кадыки врагам и смотрел им в глаза, пока они умирали. Человек, который не чувствовал ничего пять лет. Ни радости, ни боли, ни страха. Ничего. А тут — девчонка с кисточкой и острым язычком за две ночи разворотила мне всю душу.

Я не должен был выбирать ее. Я должен был нанять профессионала — холодную, расчетливую, без истории. Но когда мои люди показали мне ее досье, когда я увидел ее фото и прочитал, что она — та самая Вера, дочь коллектора Скворцова, та, что стояла у ограды пять лет назад... я не смог выбрать другую.

Я должен был убить ее тогда. Сейчас я понимаю, почему не сделал этого. Я не сохранил ей жизнь из жалости. Я оставил ее себе. На будущее. Как трофей, который однажды заберу.

И вот она здесь. Стоит на коленях. Трогает меня. Хочет меня.

А я не могу ее трахнуть, потому что ритуал требует воздержания до последней руны. Иначе — смерть. Моя или ее.

Я налил еще виски. Выпил.

Четыре ночи. Осталось четыре ночи. Если я продержусь, руны будут нанесены, и «Коршуны» не тронут меня. Но что потом? Что я сделаю с ней, когда ритуал закончится? Отпущу? Нет. Никогда. Она моя. Она стала моей в тот момент, когда впервые провела кистью по моей коже. Она просто еще не знает об этом.

Я взял телефон. Набрал начальника охраны.

— Подготовьте для нее платье на завтра. Черное. Длинное. С открытой спиной.

— На какой случай?

— На случай, если я захочу посмотреть на нее до того, как она снимет повязку.

Я отключился. Завтра будет четвертая ночь. Я не знаю, выдержу ли. Но одно я знал точно: ее провокация не останется без ответа.

Она хотела поиграть с огнем? Что ж. Завтра я покажу ей, что бывает с теми, кто касается пламени голыми руками.

POV Вера

Четвертая ночь началась не так, как предыдущие.

Когда меня ввели в спальню, я сразу почувствовала: что-то изменилось. Запах свечей смешивался с чем-то еще — терпким, мужским, почти животным. Но главное — он молчал. Не сказал свое обычное «оставьте нас». Просто стоял где-то в глубине комнаты, и я кожей ощущала его взгляд.