— Ты плохо спала? — спросил он.

— С чего вы взяли?

— От тебя пахнет усталостью. И еще кое-чем.

Я вздрогнула. Что он имеет в виду? Он может чувствовать запах моего вчерашнего греха? Запах моих пальцев, которыми я...

— Не бойся, — усмехнулся он, и я поняла: чувствует. Все чувствует. — Раздевайся.

— Что?!

Мир покачнулся. Я отступила на шаг, выставив руки перед собой.

— Спокойно, — он перехватил мое запястье, и от этого касания меня прошило током от кончиков пальцев до паха. — Сегодня вторая руна. Она идет от плеча вниз, к локтю. Мне нужно, чтобы ты чувствовала руку свободно, без рукава. На тебе будет моя рубашка. Больше ничего.

— Я не...

— Ты подписала контракт, Вера. И взяла деньги.

Его голос стал жестче. Я сглотнула комок в горле.

— Отвернитесь, — прошептала я.

— Я не буду отворачиваться. Я буду смотреть. Но ты этого не увидишь. В этом смысл повязки.

Ненавижу. Ненавижу его. Ненавижу себя за то, что уже расстегиваю пуговицы на водолазке. Ткань скользнула вниз, обнажая плечи. Я стянула ее через голову, оставшись в черном лифе. Руки дрожали, когда я потянулась к застежке джинсов.

— Достаточно, — его голос прозвучал глухо. — Бюстгальтер и трусики оставь.

Я выдохнула. Послышался шорох ткани — он снимал рубашку. Потом его пальцы коснулись моего плеча, и я дернулась.

— Руку, — скомандовал он.

Я подняла левую руку. Он начал просовывать ее в рукав — медленно, обжигая мою кожу случайными касаниями. Горячий шелк лег на плечи. Запах ударил в нос — его запах. Древесный, с дымной горчинкой. Я утонула в этой рубашке. Она доходила мне до середины бедра. Под ней я была почти голая.

— Теперь иди сюда.

Он взял меня за плечи и развернул. Прижал мою ладонь к своей руке — от плеча до локтя. Контур второй руны был длиннее, сложнее. Он пульсировал под моими пальцами легким жаром.

— Начинай.

Я нащупала кисть и краску. Сделала вдох.

Первая линия. Вторая. Он стоял неподвижно, только мышцы под моими пальцами то напрягались, то расслаблялись. Я вела кистью вниз по его бицепсу, чувствуя, как перекатываются под кожей мускулы. Мои пальцы, испачканные краской, скользили по его горячей коже.

— У тебя шрам, — прошептала я, нащупав неровность.

— Пулевое ранение, — ответил он спокойно. — Давно.

— Больно было?

— Нет. А тебе было больно, когда умер твой отец?

Кисть замерла в моей руке. Сердце пропустило удар.

— Откуда вы...

— Я знаю о тебе все, Вера. Я знаю, что твоя мать умирает. Знаю, что ты спишь одна в холодной постели и плачешь по ночам. Знаю, что вчера ты трогала себя, думая обо мне.

Краска потекла по его руке неровной струей — моя рука дрогнула.

— Не останавливайся, — его голос стал низким, утробным. — Линия должна быть ровной. Ты же не хочешь ошибиться.

Я сглотнула слезы. Ненависть и унижение смешались во мне с чем-то третьим, чему я не знала названия.

— Зачем вы это делаете? — выдохнула я. — Зачем унижаете?

— Я не унижаю. Я констатирую факты. Ты возбуждена. Я чувствую твой запах. Ты течешь, стоя передо мной в моей рубашке, с завязанными глазами. И это не унижение, Вера, — он наклонился к моему уху, и его дыхание обожгло мочку. — Это правда.

Я продолжила вести кистью. Линия за линией. Мое дыхание сбилось. Между ног стало горячо и влажно. Я сжала бедра — и он это заметил.

— Не сжимайся, — в его голосе послышалась усмешка. — Это не поможет.

Руна была почти готова. Мои пальцы опустились к его запястью, где кожа была тонкой, почти прозрачной. Я чувствовала его пульс. Быстрый. Очень быстрый.

— Вы тоже не так спокойны, как хотите казаться, — прошептала я.

Он замер. Тишина звенела в ушах.

— Что ты сказала?

— Ваш пульс. Он частит. Как и у меня.

Я не знаю, откуда взялась эта дерзость. Может быть, от отчаяния. Может быть, от того, что он зашел слишком далеко со своими «правдами». Но я сказала это. И мир замер.

Его рука резко поднялась. Я думала — ударит. Вместо этого он коснулся моей щеки. Провел большим пальцем по скуле. Ниже. К губам. Я почувствовала вкус краски на его пальце — горький миндаль.

— Ты играешь с огнем, Вера, — произнес он тихо. — Очень опасная игра.

— Я не играю. Я работаю.

— На сегодня работа закончена.

Он убрал руку. Отступил. Я стояла, дрожа, в его рубашке, с кистью в одной руке, с пульсирующей пустотой внизу живота.

— Рубашку можешь оставить. Завтра привезут новую одежду. Она будет ждать тебя здесь. Переоденешься перед сеансом.

— Я не...

— Это не обсуждается. Тебя проводят.

Сопровождающий уже стоял в дверях. Я нащупала свою сумку, свои джинсы. Стянула рубашку через голову — резко, зло, чувствуя, как его запах сдирается с моей кожи. Протянула ему.

— Мне она не нужна.

Он взял ее. Наши пальцы соприкоснулись на долю секунды. Искра.

— До завтра, Вера.

Я вышла. В машине, все еще в повязке, я молча глотала слезы. От ненависти. От стыда. От желания.

Я хотела его. Хотела этого монстра без лица, который знает обо мне все и играет мной, как марионеткой. Хотела так, что сводило низ живота. Что трусики были уже не влажными — мокрыми насквозь.

Дома, в душе, я снова трогала себя. И на этот раз я выкрикнула его имя. Точнее, то, как я его называла про себя — «Хозяин». Не он меня так назвал. Я сама. Мой личный позор.

Завтра будет третья ночь.

И я не знаю, чем это кончится.

POV Марк

Я не спал вторую ночь подряд.

Дверь за Верой закрылась, а я стоял посреди спальни с ее запахом на пальцах. Миндаль и женщина. Краска и возбуждение. Я смотрел на свежие линии руны на своем предплечье и видел, как дрожала ее кисть, когда я сказал ей правду об ее одинокой постели. Она злилась. Она ненавидела. Но ее соски затвердели под черным лифом — я видел это, хоть она и думала, что повязка лишает меня зрения.

Повязка лишает зрения ее. Не меня.

Я видел все. Каждую секунду этих двух сеансов я пожирал ее глазами. Ее шею — длинную, бледную, с голубой жилкой, бьющейся в такт сердцу. Ее ключицы — острые, как лезвия. Ее грудь — небольшую, но идеальной формы, с темными ореолами сосков, проступающими сквозь тонкое кружево. Когда она надела мою рубашку, а потом сняла ее, я едва не сорвался. Ткань скользила по ее коже, открывая плечи, живот, бедра. Я представлял, как вхожу в нее прямо там, у стены, не снимая с нее эту чертову повязку.

Теперь я стоял в душе. Ледяная вода хлестала по плечам, стекала по рунам, по животу, по напряженному до боли члену. Не помогало.

— Блять, — выдохнул я в кафель.

Я перекрыл холодную воду. Горячая ударила паром, заволакивая стеклянную кабину. Я уперся ладонями в стену и опустил голову. Капли стучали по затылку, по позвоночнику, стекали в ложбинку между ягодиц. Мой член стоял колом — красный, набухший, с выступившей на головке жемчужной каплей. Я не трогал его со вчерашней ночи. Думал, пройдет. Не прошло.

Я сжал его у основания. Пальцы сомкнулись вокруг горячей пульсирующей плоти. Я провел большим пальцем по головке, размазывая смазку. Она была густой, тягучей. Мое дыхание перехватило.

Я закрыл глаза. И увидел ее.

Вера стоит на коленях в моей спальне. Повязка на глазах, волосы распущены, моя рубашка сползла с одного плеча. Она тянется ко мне. Берет мой член в ладони — неумело, робко, как и все, что она делает. Ее холодные пальцы обхватывают ствол.

«Так?» — шепчет она.

«Глубже. Возьми глубже».

Она открывает рот. Ее губы — влажные, пухлые — касаются головки. Она пробует на вкус мою смазку. Морщится. Но берет глубже. Ее язычок скользит по уздечке, по венам, по всей длине. Я чувствую, как напрягаются ее щеки, когда она втягивает воздух носом, пытаясь вместить меня целиком.

Я застонал. Там, в реальности, в запотевшей душевой, моя рука двигалась быстрее. Я надрачивал себе с остервенением, как подросток впервые увидевший женскую грудь. Мошонка напряглась, подтянулась к телу. Я чувствовал, как тяжелеют яйца, наполненные семенем, которое я не выпускал уже двое суток.