История капитан-лейтенанта Казарского, отравленного в Николаеве, повторялась.

Когда тяжелая агония завершилась мертвым покоем, Костя отпустил тело друга, которое обнимал и удерживал. Посидел еще здесь же, у кровати, глядя, как тому складывают на груди и стягивают бинтом кисти рук. Как прикрывают веки незрячих глаз.

И тогда что-то вдруг натянулось в нем до предела, напряглось внутри… и Константин закричал, хватаясь за голову – страшно, хрипло, отчаянно! Не сдержался… может и к лучшему – подумалось потом, а иначе ушел бы следом. Чувство – на краю стоял…

Ему дали что-то выпить… молоко. И он пил его, не отрывая взгляда от потемневшего и будто даже обвалившегося куда-то внутрь лица Ахтырцева, пока его не накрыли простыней.

Глубоко вздохнул и только после этого взглянул вокруг, чувствуя, что нужно прилечь хоть ненадолго. Велел кому-то рядом:

- Готовьте к погребению, чтобы все чином… к Тихвинской обители повезем. И Орлова ко мне - шеф жандармов… немедленно. Будите сразу, - и прилег бы прямо здесь, на пол, но ему помогли, подхватив под руки и увели куда-то, уложив там. Умывали лицо, отмывали руки. Смердело дешевым мылом и раствором хлорной извести. А дальше и обоняние отказало – он глубоко уснул.

Сразу по прибытию Орлова будить его не стали. Проснувшись, он обнаружил за окном не день, а тусклые сумерки – в права уже вступила белая ночь. Орлов сидел рядом в кресле и спал, похрапывая.

Какое-то время Костя просто лежал, глядя в потолок. Вспоминая и осознавая… Странно, но помнился сон – морская схватка легендарного «Меркурия» с двумя турецкими бригами. Казарцев на мостике… почему-то уже в флигель-адъютантских аксельбантах. Возможно, будучи ребенком, он даже видел его во дворце подле отца, но не запомнил – одного из обличенных безусловным доверием молодых людей в морской форме.

- Алексей Федорович, прошу прощения, - тихо позвал он и, не дождавшись ответа, коснулся рукава Орлова.

- Да! Да, Ваше высочество, по вашему повелению… - выпрямился тот в кресле.

- Просьбе, Алексей Федорович - повелевать вами я прав не имею. Поэтому прошу вас о содействии, - мучительно потер Костя лоб, - да… первое – нужно выяснить каким ядом отравлен мой адъютант… вы же понимаете? Я не пил кофе только потому, что был увлечен письмом, стало быть, имеет место покушение на меня лично. Мне нужно название и сам яд, его количество, достаточное для того, чтобы умертвить взрослого человека, мужчину… возможно - Меншикова.

- Позвольте, Ваше высочество, - остановил его Орлов, - но отравитель не он, отравителя сейчас ищут.

- Так ищите, - безразлично пожал плечами Костя, - меня больше интересует тот, кто его послал.

- Но не обязательно это Меншиков. Вы в любом случае возьмете грех на душу, но он возрастет до небес, если министр невиновен.

- Согласен. Если невиновен, укажет на виновного. Не пожелает этого сделать – стало быть вина на нем. Это все. К утру жду вас. Императору желательно не докладывать как можно дольше, меня это в любом случае не остановит, но обозлит чрезвычайно.

- Слушаюсь, Ваше высочество! – поднялся с кресла Орлов и направился к двери.

- Постойте! – шагнул за ним Константин, - вы и в самом деле… согласны и станете помогать мне? Почему, Алексей Федорович?

- Ясно вижу вас следующим императором, Ваше высочество, - просто ответил тот.

- Даже если… - медленно заговорил Константин, пристально глядя на него: - Даже если вы не умышляете против цесаревича… Александра Николаевича, и то - высказывание, предполагающее нарушение порядка престолонаследия, уже полагается преступлением.

- Безусловно. Если это не решение действующего и здравствующего императора. Но не будем об этом, вы правы. Разрешите действовать?

- Да, и... если знаете куда именно – проводите меня к Виктору Арсеньевичу, хочу помолиться возле него.

- Тело лейтенанта Ахтырцева в гробу на леднике. Вам не стоит смотреть на то, что с ним стало, Константин Николаевич – голова и лицо распухли до невозможности, почернели, как уголь. Руки… распухли, почернели аксельбанты, эполеты, всё почернело… когда стали класть в гроб, то волосы выпали на подушку, глазные яблоки лопнули, а ступни…

- Хватит! Вы правы... нельзя это видеть. Там уже не он, а душе его будет... обидно? - закусил губу Константин и напряженно добавил: - Никому нельзя, а потому гроб останется закрытым, кроме часовни, где на отпевании будем мы со священником и только.

- Как скажете, Ваше высочество. Название яда мне уже известно и это мышьяк. Достаточная порция будет у вас к утру.

- Благодарю вас, Алексей Федорович. Прошу вас… две порции тогда, если не затруднит.

На ледник Константин не пошел, до утра молился за душу усопшего в часовне, по обычаю устроенной при каждой больнице. Пару раз ему становилось дурно, приходилось прервать молитву и выйти на воздух… один раз жестоко рвало, но не черным.

- Вы касались яда, весь Виктор Арсеньевич был отравлен. Вам не следовало этого делать даже в перчатках, я ведь предупреждал и не единожды, - дрожащим голосом объяснял пожилой врач, - сейчас вам следует пить молоко, много молока.

- Так несите! – вспылил Константин, - почему оно еще не здесь?

В кабинет к Меншикову он вошел не с ноги, а подождав опять же разрешения.

Сразу присел в кресло для посетителей, попросив:

- Прикажите подать кофе, Александр Сергеевич.

Дождавшись кофе, подождал, когда адъютант выйдет. Велел удалиться жандарму и высыпал в чашку порцию яда. Уверившись, что министр видит это, заговорил ровным тоном. На эмоции уже не было сил:

- Мой отец единственный раз прибег к праву установить мерой наказания смертную казнь. И свершил ее. Даже пошел против правила – когда веревки Рылеева, Каховского и Муравьева-Апостола оборвались, их не помиловали, полагая это волей божией. Веревки просто заменили… их пришлось ждать. Агония Пестеля длилась полчаса, потому как он доставал носками ног досок пола – не рассчитали рост. Казнь, говорят, напоминала то ли страшный фарс, то ли изощренную пытку. Муравьеву-Апостолу будто бы приписывают слова: «Бедная Россия. И повесить-то порядочно у нас не умеют». Здесь я с ним полностью согласен – не умеют сволочи… и прибегну, пожалуй, к более надежному средству.

- К чему вы все это, Константин Николаевич? Не понимаю вас! - сорвался с места и заходил по кабинету Меншиков.

- Вас в любом случае казнят, господин Меншиков, за посягательство на жизнь члена императорской семьи и более того – второго в праве наследования. Сцепив зубы, отец терпит посягательства на державу, но не простит посягательства на семью. От яда погиб мой адъютант, но мы с вами оба знаем – целью отравителя был я, - ровно вещал Константин.

- Бога побойтесь, Ваше высочество! Что вы говорите? – схватился за сердце Меншиков, - я старик уже!

- Что не мешало вам, однако же, воровать.

- Да верну я все и немедля! И ссылка… также – как скажете. Но не нужны мне чужие грехи. Бога побойтесь!

- Бога побойтесь... - усмехнулся Константин, - я только что из самого ада. Либо яд пьете вы, спасая этим своих родных – заведомо участников заговора…

- Либо? – рухнул в кресло Меншиков, разрывая петли воротника на мундире.

- Даете мне имя того, кто истинно виновен. Кому вы рассказали об императорском указе? Простите, Александр Сергеевич… уточнюсь - его прожекте.

- Безо всякого дурного умысла случилось, - сцепив зубы, прошипел тот, сжимая теперь горстью мундир в области сердца.

- Само собой разумеется. Малой кровью обойдетесь - обещаю. Так кому же? – подался к нему Константин.

- Вольдемар Джесков, шляхтич-поляк. Служит при отделении канцелярии.

- Добро, - кивнул Константин, - побережем теперь мое время… и вы также заинтересованы – с часу на час о случившемся узнает император. Я как мог, оттягивал это, но – Орлов.

- Что еще вам нужно знать, Ваше высочество?

- Какое отношение Джесков имеет к Юлии Михайловне?

- Не лезьте в это, юноша, - проскрипел Меншиков.