А зерно практически все шло через Одесский порт…

Можно бы восстановить Балтийский хлебный путь, но основное производство зерна было как раз-таки в южных и западных губерниях, а это ближе к Одессе. Доставка зерна телегами к балтийским портам затянулась бы на месяцы и получилась воистину золотой.

Одесса… золотое дно. Одно дело вынужденно закрыть глаза на воровство, когда оборот с продаж составляет 153 миллиона, другое, когда всего 117. Срастание греческой и еврейской преступных группировок с верхушкой флота дало свои плоды. Хорошо – флот удалось спасти, но в Одессе сейчас шла своя война и даже случались еврейские погромы. Греки были недовольны распределением влияния – семьи Эфрусси и Рафаловича практически подмяли под себя всю хлебную торговлю. В таких обстоятельствах своих, честных государственных чиновников на таможню не посадишь – жаль людей, потравят… Или перекупят, что скорее.

Флот устоял. Лазарев тверд, несговорчив и груб, но честен. В свою очередь император сделал все, чтобы поддержать его. В том числе назначил его в свиту с присвоением звания генерал-адъютанта, повышая авторитет. Кроме того, высочайшим повелением запрещено было впредь давать подряды на постройку военных пароходов купцам-евреям. И больше того – евреям запрещалось жить в Севастополе и Николаеве, имеющим статус военных портов – те стремились прибрать к рукам абсолютно все и часто преуспевали в этом.

Сцепив зубы, до недавних пор он терпел в Государственном совете Грейга и даже стал крестным одному из его сыновей – при все возрастающем дефиците бюджета России требовались кредиты и займы, которые она брала у банкиров - Ротшильд, Штиглиц, Рафалович, Эфросси… читай – Грейг. Замкнутый круг.

Душно…

Николай ослабил на шее мундир, убрался на письменном столе… абсолютный педант, он мог часами наводить порядок и не терпел, если даже какая-то одна мелочь лежала не на своём месте. Закончив с этим, решительно двинулся в сторону выхода – требовался воздух.

Постоял, принимая снег в лицо и остывая кажется даже внутри, подумал. И, загребая снег сапогами, пошел по привычному прогулочному маршруту. Коротко бросил в сторону застывших с лопатами людей:

- Оставьте. Потом.

Рутина, тяжесть, безысходность…

Император прекрасно составлял карты и разбирался в фортификации, а вот дипломатию и стратегию раньше считал не слишком важными направлениями. Может в этом состояла его ошибка?

Он пытался привлечь Сашу к правлению. Понимал как это трудно, поэтому сделал для него все, что мог и даже то, чего не мог позволить себе – создал Секретный комитет из четырех доверенных и умных людей в помощь, поддержку и наставление. Но вот опять к Александре Федоровне доходят слухи о «тревожном явлении» - вновь цесаревич принялся за свое. Постоянные роды подорвали здоровье его жены и вот уже - «мне душно с ней».

Саша слишком часто влюблялся и все не в тех. Назидания отца – «…тебя Бог поставил так высоко, что ты себе не принадлежишь. Победи свою страсть другою благороднейшею страстью – быть во всем слугой своей родины…» выслушивались, но, как руководство к действию, не принимались.

Костя же не был подвержен страстям, но и он едва не попался в любовную ловушку. Одна только мысль о бывшей фрейлине Шонуровой вызывала в Николае Павловиче глухое раздражение. И не только тем, что она ни в какой роли не подходила Косте, но еще и в связи с тем ее спичем - об эфире.

Об открытии дополнительных исследовательских лабораторий при университетах Николай не жалел ни в коем разе – подобное случилось только единожды, когда он основал Пулковскую обсерваторию. И тогда, и сейчас эти начинания принесли ему только удовлетворение. Новые физические и механические исследования также обязательно дадут пользу, вот только, чтобы получить ее в практическом применении, опять же потребуются деньги.

Шляхтич Кульчиньский смог разве что показать соединение, дающее импульс на металлизированное стекло шкаликов. Но импульс слишком слабый, чтобы использовать его даже для освещения помещений, не говоря уже о самодвижущихся повозках. Теория потребления эфира еще не разработана и неизвестно когда это случится, да и случится ли вообще. Пока ясно одно – все зиждется на вибрациях, которые вызваны притоком атмосферного электричества и преобразуются в механические колебания. При более мощной передаче заряда «шкаликами» не обойтись – понадобятся провода. А то и кабели… и не об этом ли та самая башня в Севастополе?

А провода и кабели, это усиление добычи меди и новое производство, на которое денег – нет! Так не дешевле ли оставить свечи и кареты?

Шонурова слишком… вовлечена в жизнь - в широком смысле этого понятия, слишком жива умом и не видит пределов положенного женщине. Она никогда не стала бы для Кости той поддержкой, какой является его мать – не соответствует своим происхождением. И серой мышкой, ожидающей в постели, как Нелидова, она также не смогла бы быть. Таисия Алексеевна Шонурова являет собой чистый яд, заполнивший бы собой и затмивший для Кости все вокруг. Эта женщина самый неудачный предмет для первой влюбленности из всех возможных.

Она опасна… была, к счастью. И просто замечательно, что болезненное увлечение сына сходит на нет.

Вернувшись и отогрев руки, император сел писать ответ в Севастополь. На свежем воздухе мысли упорядочились, нервное состояние уходило, в содержимом письма речь шла строго о деле. К примеру – Тотлебен или же Чернявский? Оба чрезвычайно талантливы, но раз Костя желает фортификатора с русской фамилией… так тому и быть.

Еще же Шкурятин и его изобретение… Охлаждающий кожух позволял изготовить ствол "пулемета" из обычного железа, но вот ударно-спусковой механизм, если действительно принять за возможное нагрузки до шестисот выстрелов в минуту… Здесь нужна самая крепкая сталь, а это Пруссия и опять деньги.

И в сложностях с финансами также пришлось признаться сыну, кратко объяснив азы хлебной торговли и доставки зерна в порты – хотелось понимания.

Император сам еще не понимал…

Он даже не пришел к конкретной мысли, ее еще и не брезжило, но… Что-то внутри тянуло и требовало - Костя молод, умен и энергичен, и он должен, просто обязан знать не только о делах флотских. Когда-нибудь станет настоящей опорой брату… и здесь та самая мысль попыталась пробиться, вызывая головную боль. Мужчина болезненно поморщился, растирая лицо ладонями – слишком устал.

Слишком. Устал.

Жизнь и служба Константина в Севастополе понемногу входили в накатанную колею. Все как-то решалось – лучше или хуже, но определенные этапы новой жизни постепенно, один за другим, оставались за плечами.

Верно сказано – все проходит, пройдет и это…

Вряд ли Соломон имел в виду вещи приятные, скорее и там речь шла о неопределенностях или страшных разочарованиях – Костя еще не решил. И в который раз уже напряженно обдумывал это, подставляя лицо влажному ветру.

- Константин Николаевич, не желаете ли в каюту – совсем ведь вымокнете? А я велю чаю подать – согреемся.

- Благодарю, Сергей Григорьевич… а, пожалуй, не откажусь, - смахнул Костя с лица соленую влагу и изобразил улыбку, поворачиваясь к капитану «Сизополя».

Чувствовал себя виноватым - бездельником, отвлекающим того от дел. Пользы в адмиральском присутствии на борту фрегата как не было на данный момент, так и не предполагалось в дальнейшем. Он всегда знал это, но настоял на участии в походе – будто бы в порядке ознакомления с порядком службы.

Море всегда лечило его, приводя в спокойное расположение духа, здесь хорошо думалось, вот и сейчас он размышлял, соображал, искал объяснений. Мысли все еще напрашивались не то, чтобы хорошие, но то в уме… Сердце их не принимало, предпочитая верить Таис - ее глазам, голосу, романсам, нежным рукам, поцелуям. Костя невольно облизнул губы – соленые…