Николай Павлович присел на край кровати и задумался…

- Деньги будут возвращены, не сомневайся. А были ли свидетели твоего разговора с министром?

- К сожалению. Люди в приемной – затруднюсь с именами и его адъютант, - не стал Костя уточнять, что сам не притворил крепко дверь.

Он обдумал каждую мелочь той встречи, просчитал, кажется, все возможное и реакцию отца в том числе. Конечно, тому хотелось бы замять… но уже не получится. Щеки Константина пылали от стыда за эту свою продуманность, коварство и нечестность по отношению к родному человеку. Он просто не оставил ему выбора - не как единомышленнику, но как противнику.

- Прекрати терзаться этим. Меншиков давно напрашивался, так и поделом… собирайся в Петергоф. Через пару часов заеду за тобой, пойдем водой, - сверив часы, Николай Павлович еще задержал долгий взгляд на смущенном лице сына, кивнул сам себе и покинул помещение.

А чуть позже они шли на императорской яхте через Финский залив к Петергофу. Звучали краткие команды шкипера, журчала вода и пахло свободой… морем пахло. Костя жадно вглядывался в паруса на горизонте, но – увы…

Ошалевший от последних впечатлений Ахтырцев был молчалив и немногословен, впрочем, как и всегда.

Стоя на носу яхты рядом с задумчивым отцом, Костя решился:

- Скажи… ранее принято было делать реверансы и мужские в том числе. Что, по-твоему, следует сказать или сделать в ответ? Вопрос не праздный, - кивнул он в ответ на вопросительный взгляд отца: - Пара дней, как перед грозой навстречу мне в сквере Инженерного замка вышел Павел Петрович. Дед… вышел и сделал тот самый реверанс – со шляпой в руке и нижайшим поклоном. А я потерялся… я стоял истуканом, забывая дышать, - старался Костя говорить спокойно и размеренно, - он был очень реален – дед. Я мгновенно узнал его… но ничего не сделал в ответ.

Николай Павлович выслушал его и так же спокойно и ровно ответил:

- А мне вот не пришлось. Ни разу не видел его, хотя искал этой встречи. Когда-то я любил его, Костя. Он был очень добр к нам, приветлив и играл с нами в солдатики. Мама не занималась нами вовсе. А с ним мы разыгрывали целые баталии… я безумно любил его! Мне пяти лет не было, когда его не стало. Все уже понимая, я переживал утрату глубоко в себе. Плакал ночами и безупречно держал лицо днем, иначе последовало бы наказание. Малейшее нарушение - и порка ружейным шомполом или линейкой по рукам… а однажды я лишился чувств, так сильно ударил меня о стену граф Ламсдорф. Малейшее желание мое немедленно получало запрет, вкусы и склонности принципиально не учитывались. Мы по струнке ходили, боясь не так вздохнуть! А теперь слушай внимательно… - поднял он указательный палец в белоснежной перчатке.

- Да? – насторожился сын.

- Это отец назначил его к нам воспитателем, предупредив: «Не сделайте из моих сыновей таких повес, как немецкие принцы». Я любил отца, но вот прошло время… он был поклонником всего немецкого, а я во всем стремлюсь к русскости. Он ежедневно ел сосиски и мясо, я же предпочитаю овощи. Он приветствовал семейные трапезы, но они всегда проходили в мертвом молчании, а я так не могу, порой и обед превращая в рабочее совещание. К чему это? У меня не хватало времени на вас и не было игр в солдатики. Но воспитателем для вас с Сашей я выбрал добрейшего Жуковского. А еще Литке, который возможно и докучал тебе морской выучкой и дисциплиной, но любил, как сына и постарался выучить всему, что умел сам. Опять же – к чему это я?

- Я благодарен тебе… - начал Костя.

- Я делал это не для благодарности, а в противовес тому, как поступали со мной. И ты также можешь считать меня в чем-то неправым, а скорее – обязательно есть что-то, в чем я неправ. Я могу ошибаться, но я люблю всех вас… тебя люблю и прошу – не делай так больше. Просто не делай! Пускай с Меншиковым будет так, как ты хотел, но впредь будь со мною, а не против меня. Пускай уже потом, когда меня не станет… у тебя также будет возможность сделать так, как считаешь правильным ты. Но сейчас у меня уйма причин поступить так, как я поступаю, а еще я боюсь не успеть защитить тебя… Что до реверанса, то каких-либо правил нет. Не думаю, что твой дед обижен, было бы глупо с его стороны.

- Прости, - с трудом произнес Костя, - но иначе я действительно не мог.

- Простил уже. Так чего еще мне ожидать?

- Я постараюсь, но твердо обещать не могу.

- Тогда хотя бы постарайся, - вздохнул отец.

Обедали в столовой Коттеджа. Прием пищи получился почти семейным – отец, мать, старшая статс-дама, сын и его адъютант. Представив того, как своего друга, Константин наблюдал его впечатление от мама. Это он с пеленок привык видеть ее такой неулыбчивой и немного чопорной. С вечно поджатыми губами и почти без эмоций на лице из-за этого. Любил ее такой. Потому что она-то занималась детьми и всегда была доступна для них. А неулыбчивость ее от опасения не удержать лицо в полном смысле этого слова. Сердце сжималось от жалости - за время, что они не виделись, тики ее только усилились.

Ахтырцев с удовольствием отвечал на все заданные ему вопросы - описывал севастопольскую весну, поля тюльпанов в степях Херсонщины, отвечал на вопросы о своей семье и планах на будущее – женитьбе в том числе, чем заслужил одобрительный взгляд императрицы. Волновался и это было заметно, но отлично справлялся с волнением.

Отец внимательно слушал его рассказ, поглядывая на сына и безо всякого аппетита ел пустой «немецкий» суп из протертого картофеля.

- Мандт погубит вас с мама своими медицинскими практиками. Только ему и могло прийти в голову ввести лечебное голодание на «высшем уровне», - проворчал Костя, вызвав на лице императора улыбку. Отложив ложку, он потянулся к блинам.

Отобедав в том числе и блинами с разными начинками, которые всегда любил, Костя сразу же отпросился показать другу Петергоф. Между ним и отцом, несмотря на разговор, закончившийся не самым плохим образом, все еще чувствовалось легкое напряжение, существовала недосказанность. Им еще предстояло говорить, а возможно и не раз, но уже не сегодня. Костя очень скучал по родным, любил их и все-таки… все-таки…

Мужчины медленно вышли из Александрии и направились к Монплезиру. Нижний парк был все так же прекрасен. Так же мелькали меж деревьями платья дам и флиртовали их веера, важно прогуливались господа в гражданском платье и мундирах. Но без Таис Петергоф потерял для него свою прелесть. Или это он стал другим и видит сейчас не так?

- Я стремительно отдаляюсь от родных, Виктор Арсеньевич. Понимаю отца, жалею его, уважаю безмерно, но полностью согласиться с ним не могу. Он начал свое правление со страха и в этом нет ничего позорного – отнюдь! Нет стыда в том, чтобы бояться за семью и державу. Сенатская площадь украла улыбку мамы – простояв ночь у икон, она получила свой тик и эту… почти мраморную неподвижность лица – ей совсем нельзя улыбаться, да и просто говорить неловко. Может, это такая плата с ее стороны за наши жизни? И отец тоже… я понимаю его, но когда-то он промедлил из-за страха за семью, а в результате получил еще больше угроз. Мнимых или настоящих, я не знаю… но безнаказанность заразительна, а нежелание видеть это могут принять за слабость. Если уже не принимают… А здесь я урвал свой первый поцелуй, Виктор Арсеньевич, - остановился Костя, немного не дойдя до Оранжереи.

- Подходящее место, - с улыбкой огляделся вокруг Ахтырцев.

- Более чем. А дальше будет домик, где раньше жили фрейлины моей сестры… - поднял взгляд Константин и замер – «кавалерского» домика, в котором жила когда-то Таис, больше не было.

Поднявшись на угор, друзья увидели только расчищенное пожарище. Остальные домики выглядели нежилыми, но возле них зачем-то прохаживался часовой.

- Что здесь случилось, отчего возник пожар? – кратко поинтересовался Константин.

- Не велено разглашать, господин контр-адмирал! – гаркнул тот.

- Добро… - оглянулся вокруг Костя и двинулся к Дворцовой площади. Пройдясь взглядом, нашел знакомое лицо и вскоре на его вопросы отвечал кавалергард: