Только вот прочитал я это стоя у окна, в тишине, когда никто не мешает и не пытается воткнуть в меня что-нибудь острое. В настоящем бою такой роскоши не будет, там клинок летит в голову и думать некогда, а фокус нужно держать одновременно с тем, как уворачиваешься и бьёшь в ответ. И это при том, что у меня крошечное ядро, и после двух, от силы трёх считываний подряд оно выдохнется, а я свалюсь посреди боя, как мешок с картошкой.

Значит, нужно работать. Каждый день, понемногу, как с любой мышцей. Не пытаться в первый же день поднять то, что тебя раздавит, а прибавлять по чуть-чуть, давая телу и ядру время привыкнуть.

Я сел за стол, записал последние наблюдения в тетрадь и откинулся на стуле. Голова всё ещё гудела, но это была приятная, честная боль, как после хорошей работы, когда знаешь, что не зря старался.

За окном ходоки наконец перестали ругаться и ушли в таверну. Где-то на соседней улице заорала кошка, и тут же отозвались собаки, и всё это смешалось с далёким бренчанием расстроенной гитары из соседнего кабака. Обычная ночь в Сечи, где каждый второй пил за то, что вернулся живым, а каждый третий за то, что завтра, может, уже не вернётся.

А я сидел в своей каморке и улыбался. Для торговли и переговоров мой дар и раньше работал отлично, тут грех жаловаться. Но я всегда понимал, что в этом городе рано или поздно придётся не только торговаться, но и драться, а в бою от «Оценки» толку как от зонтика во время пожара. Так я думал до сегодняшнего вечера. Потому что если я могу видеть, куда ударит противник и где у него больное место, то это уже не зонтик. Это отмычка, которая подходит к любому замку. Осталось научиться ей пользоваться, не ломая пальцы при каждой попытке.

Я погасил светильник и лёг. Голова ныла, ядро гудело, и завтра утром я встану разбитый и злой. Но это нормально. Так всегда начинается, с боли, которая говорит, что ты на верном пути.

Глаза привыкли к темноте, и потолок проступил серым пятном над головой. Я поднял руку и посмотрел на ладонь. Печать тускло мерцала, серебристый глаз с тонкими лучами, и мне показалось, что нити на запястье стали чуть ярче, чем были утром.

А потом мне пришла в голову одна мысль. Простая, в общем-то, но из тех, от которых потом не отвяжешься. Весь вечер я читал предметы. Потом попробовал человека. А печать на моей ладони это тоже вещь, узор, вплетённый в кожу, со своими свойствами и своей природой. Я задавал вопросы ножу, стулу, пряжке и какому-то незнакомому ходоку у таверны. Так почему бы не задать вопрос собственному дару?

Ядро и так еле дышало, и добивать его прямо сейчас было бы верхом глупости. Но мысль уже зацепилась, и я знал, что не усну, пока не попробую.

Я посмотрел на печать, потянулся к дару и задал вопрос. Не «где слабое место», как с ножом или ходоком, а тот, который не давал мне покоя с самого пробуждения.

Где твой предел?

Ядро полыхнуло так, что я едва не прикусил язык. Коротко и ослепительно, будто раскалённой иглой ткнули прямо в сердце. Картинка вспыхнула перед глазами и тут же рассыпалась, но за эту долю секунды я успел увидеть обрывки.

Вспышки… куски чего-то, похожего на воспоминания… как осколки разбитого зеркала, в каждом из которых отражалось что-то своё.

Печать, расползавшаяся по всей руке до плеча, яркая и густая, совсем не похожая на жалкие нити у запястья. Десятки глаз, смотревшие на меня снизу вверх. Зал, огромный, заполненный людьми, и все они ждали, что я скажу. Город в огне. Чья-то рука в моей руке. Трон? Нет, не трон. Что-то другое, что-то намного больше.

Потом всё смешалось, и последнее, что мелькнуло перед тем, как картинка погасла окончательно, было лицо. Моё собственное лицо, только старше, жёстче, и печать серебристой вязью поднималась по шее, обвивала скулу и добиралась до левого глаза, а сам глаз горел тем же серебряным огнём, что и узор, будто дар выжег в нём всё человеческое.

Потом всё погасло. Я остался лежать в темноте, тяжело дыша, и слушал, как колотилось сердце.

Что это было?

Самое простое объяснение: бред. Выжатое досуха ядро, в агонии выплюнуло случайный набор картинок, а мозг, тоже на последнем издыхании, слепил из них что-то похожее на связный образ. Так бывает, когда не спишь сутки и начинаешь видеть то, чего нет. Ничего сверхъестественного, никаких пророчеств, просто усталость и воображение.

Логичное объяснение.

Вот только дар до сих пор ни разу не выдавал мне ничего случайного. Ни одного лишнего куска, ни одной ненужной детали. Он показывал трещину в ноже ровно там, где нож ломался. Показывал больное плечо ходока ровно так, как оно болело. Всё было чётко и по делу. И вдруг, значит, решил пошутить и подсунуть мне набор бессмысленных видений?

Что-то не складывалось.

Все вокруг, от столичных профессоров до последнего студента в Академии, были уверены, что «Оценка» это тупик. Ранг Е, потолок D, если очень повезёт. Дар торговца, дар счетовода, дар для тех, кому не досталось ничего настоящего. Но книга называла его «Истинный Взор». И то, что я только что увидел, на тупик никак не походило.

Мне нужно было больше. Больше тренировок, больше силы в ядре, больше понимания того, как работает направленное считывание. И тогда я задам себе этот вопрос ещё раз и получу ответ, который не рассыплется через секунду.

Но не сегодня. Сегодня я и так выжал из себя всё, что мог, и немного сверху.

Завтра снова предметы. Послезавтра снова попробую на человеке. Через неделю можно испытать на Мареке в спарринге, когда он будет двигаться и махать деревянным мечом. А вопрос про предел я задам себе ещё раз, когда ядро окрепнет и перестанет скулить от каждого усилия.

Потому что если эта дорога и правда длинная, то «самый бесполезный дар в Империи» может оказаться совсем не тем, за что его все принимают.

На этой мысли я закрыл глаза и уснул, кажется, раньше, чем успел об этом подумать.

Утро началось с того, что тело напомнило мне о вчерашних экспериментах. Ядро ныло глухо и монотонно, как зуб перед дождём, а в голове поселилась та особая тяжесть, которая бывает после бессонной ночи, только я-то спал, и спал крепко. Просто плата за вчерашнее усердие оказалась с отложенным сроком доставки.

Я умылся холодной водой из кувшина, натянул тренировочную одежду и выглянул в окно. Солнце ещё не добралось до крыш, но воздух уже прогрелся достаточно, чтобы не стучать зубами на бегу, и это по меркам Сечи считалось прекрасной погодой.

Надежда уже возилась внизу, в лавке, и оттуда тянуло травами и свежезаваренным чем-то, от чего хотелось чихнуть. Я перехватил на ходу кусок хлеба с сыром, бросил ей «доброе утро» и вышел на улицу.

До Академии было минут двадцать бегом, если срезать через Нижний город и не застрять в утренней толчее на Торгу. Я побежал привычным маршрутом, мимо закрытых ещё лавок и кабаков, из которых тянуло вчерашним перегаром, мимо ходоков, собиравшихся в ватаги у главных ворот, мимо патруля стражи, который провожал меня ленивыми взглядами.

Тело разогревалось постепенно, ядро перестало так отчаянно ныть, и к тому моменту, когда я поднялся по дороге к Верхнему городу и показались каменные стены Академии, голова была уже почти ясной.

Марек ждал меня во внутреннем дворе Академии, уже с деревянным мечом на плече. По понедельникам занятия начинались раньше обычного, так что общую тренировку пришлось сдвинуть на вторую половину дня, а утро оставалось только для нас двоих. Что, в общем-то, было кстати, потому что-то, что я собирался проверить, лучше было проверять без лишних глаз.

— Доброе утро, наследник, — он окинул меня коротким взглядом и чуть качнул головой. — Выглядите так, будто ночь прошла… насыщенно.

— Ты даже не представляешь. — Я взял свой деревянный меч из стойки и покрутил запястьем, разгоняя кровь. — У меня к тебе просьба. Необычная.

Марек приподнял бровь и промолчал, что на его языке означало «слушаю».

— Я хочу попробовать кое-что в спарринге. Мне нужно, чтобы ты атаковал всерьёз, в полную силу, как будто перед тобой не я, а какой-нибудь наёмник, которому ты задолжал денег. Не калечь, конечно, но и не поддавайся.