— С мылом, — добавила Варя, не оборачиваясь, и скрылась в подсобке.

Я наблюдал за этим с ленивым удовольствием, которое испытываешь, когда хаос вокруг тебя организуется сам по себе. Лавка за эту неделю незаметно превратилась из торговой точки в нечто другое, в место, куда мои люди приходили не по делу, а просто потому, что здесь было всё своё. Свои стены, свои запахи, свой уклад. И своя двенадцатилетняя террористка, которая за неделю навела порядок, на который у нас с Надеждой не хватало ни рук, ни нервов.

— Ладно, — я убрал записи Игната в ящик и поднялся. — Надежда обещала подготовить зелья к вечеру, так что пойдёмте наверх, заберём и заодно обсудим завтрашний день.

Серафима кивнула и отлепилась от подоконника. Сизый, который как раз домывал когти, встряхнул лапами и развернулся к лестнице с энтузиазмом человека, которого наконец отпустили из-под ареста, но Варя уже стояла в дверях подсобки и смотрела на его мокрые следы тем взглядом, от которого хочется извиниться, даже если не виноват.

— Я остаюсь здесь, — сказала она. — Надежда Петровна просила разложить новую партию мазей и переписать ярлычки, у половины склянок срок годности на следующей неделе. И вытрите ноги перед лестницей, Надежда Петровна не любит, когда в лабораторию тащат грязь.

— Умница, — сказал я.

— Террористка, — буркнул Сизый себе под нос, но так тихо, что услышать мог только тот, кто слушал. Варя вот услышала, после чего бросила на него взгляд, от которого Сизый втянул голову в плечи и молча вытер ноги о тряпку у лестницы.

Мы поднялись на второй этаж, и уже с середины ступенек стало заметно теплее, а к верхней площадке воздух загустел настолько, что каждый вдох оседал на языке горечью трав и серой. Дверь в лабораторию была приоткрыта, и оттуда валил пар, подсвеченный мягким оранжевым светом магических горелок.

Надежда стояла над перегонным кубом и даже не обернулась при нашем появлении. Пальцы порхали над ингредиентами, на кончиках вспыхивали диагностические заклинания, губы беззвучно проговаривали формулу, и в каждом движении читались пятнадцать лет практики: ничего лишнего, ни грамма суеты.

И, разумеется, она опять забыла о том, что на ней надето.

Жара от горелок превратила лабораторию в подобие бани, и Надежда разобралась с этим по-своему: рубашка расстёгнута до середины груди, рукава закатаны, а тонкая ткань промокла от пара и облепила тело. Когда она наклонилась проверить цвет жидкости в колбе, прядь тёмных волос выбилась из узла и прилипла к мокрому виску, а рубашка распахнулась ещё шире.

— Вы чего так долго? — Надежда наконец подняла голову и повернулась к нам, совершенно не замечая, что демонстрирует собравшимся. Карие глаза ясные, сосредоточенные, каждое движение выверено до миллиметра, и если бы не расстёгнутая рубашка, можно было бы даже сосредоточиться на том, что она говорит. — Я как раз заканчиваю регенеративные. Четыре склянки, по две на человека, должно хватить на весь поединок. Плюс сделала специальную мазь на основе каменного корня и желчи болотника. Намажешь перед боем, и первый удар по рёбрам будет ощущаться как шлепок, а не как удар кувалдой.

Она подошла к столу с готовыми склянками и начала объяснять дозировки, наклоняясь над каждой и показывая метки на стекле. Надежда всегда жестикулировала, когда говорила о работе, и сейчас свободная рука летала перед моим лицом, а я кивал, запоминал про каменный корень и героически смотрел ей в глаза. Только в глаза. Исключительно в глаза.

— Вот эту выпьешь за час до боя, — она ткнула пальцем в склянку с мутно-зелёной жидкостью. — Предупреждаю, она очень горькая, но зато восстановление пойдёт вдвое быстрее. А вот эту держи при себе и глотни, если пропустишь сильный удар. Действует за десять секунд, но может подташнивать первую минуту.

— Побочные эффекты?

— Ну… — она задумалась и убрала прядь с лица жестом, от которого рубашка сместилась ещё на сантиметр. — Возможна лёгкая эйфория. Некоторые говорят, что после регенеративного на каменном корне мир кажется ярче и красивее. Но это проходит через пять минут, так что в бою не помешает.

Я кивал и запоминал, а мозг тем временем разделился на две независимые программы: одна добросовестно фиксировала информацию о зельях, а вторая отчаянно пыталась вспомнить, что такое тангенс.

Серафима стояла в дверях.

Я не видел её лица, но почувствовал, как воздух вокруг изменился: не резко, не угрожающе, а так, как меняется погода перед грозой, когда ещё ни облачка, но что-то в атмосфере уже сдвинулось и обратно не встанет. Температура в лаборатории, которая и без того была тропической, начала падать, сначала едва заметно, потом ощутимее, и пар от котлов стал гуще, завиваясь белыми спиралями.

Надежда, объяснявшая мне свойства болотниковой желчи, вдруг запнулась на полуслове и поёжилась.

— Что-то похолодало, — она потёрла плечо. — Странно, вроде горелки на максиму…

Потом она посмотрела вниз.

Пауза.

— Ой, — сказала Надежда тихо.

Она схватилась за ворот рубашки обеими руками и стянула его так резко, будто ткань вдруг стала раскалённой. Краска залила её лицо, от шеи до корней волос, и она отступила за перегонный куб с ловкостью человека, который проделывал этот маневр не в первый раз.

— Я снова… — пробормотала она, не глядя на нас. — Простите… формула никак не сходилась…

Серафима прошла в лабораторию с невозмутимостью ледника, и температура упала ещё на десяток градусов. Пар от котлов вдруг закрутился снежинками, мелкими, красивыми, и они медленно оседали на рабочий стол, на склянки и на поверхность перегонного куба.

— Вентиляция, — сказала девушка, остановившись у окна. — В лаборатории должна быть нормальная вентиляция. Иначе жар от горелок создаёт нерабочие условия.

— Спасибо, — выдавила Надежда из-за куба, и голос её был таким маленьким, что его можно было перепутать с мышиным писком.

— Не за что. Просто позаботилась о рабочих условиях.

Я стоял между ними и думал о том, что две женщины в одном помещении — это всегда сложная термодинамическая задача. Одна нагревает воздух, другая замораживает, и где-то между ними теоретически должна существовать зона комфорта, но она явно находилась не в этой лаборатории и не в этой жизни.

Надежда быстро привела себя в порядок, застегнула рубашку до подбородка и накинула сверху куртку, которую обычно надевала только во время работы в лавке. Краска на лице ещё не сошла, но руки уже были спокойными, а голос вернулся в рабочий режим.

— Так, на чём я остановилась, — она кашлянула. — Мазь. Каменный корень. Намазать за час до боя, тонким слоем, на рёбра и предплечья. Не жалей, лучше потратить лишнее, чем потом чинить сломанные кости.

— Принял, — я забрал склянки со стола и разложил по карманам. — Спасибо, Надь.

— Ещё бы ты без моих зелий на арену полез, — буркнула она, но я заметил, как потеплел её взгляд.

Я хотел ответить, но снизу хлопнула задняя дверь, а через секунду по лестнице загрохотали тяжёлые шаги. Марек появился в дверях лаборатории промокший насквозь, с водой, стекающей с бороды на пол, которую он даже не пытался вытереть. Одного взгляда на его лицо хватило, чтобы я отложил склянки и выпрямился.

В лаборатории стало тихо. Надежда замерла с колбой в руке, Серафима медленно поднялась, а Сизый на подоконнике перестал болтать ногами.

— Наследник, — выдохнул Марек. — Я узнал, кого завтра выставит Коль. И зелья нам тут точно не помогут…

— Ну рассказывай, — ровным тоном сказал я.

Марек шагнул в лабораторию, оставляя мокрые следы на каменном полу, и прикрыл за собой дверь. Посмотрел на Серафиму, на Сизого, на Надежду, которая так и стояла с колбой в руке, и я видел, как он прикидывает, стоит ли говорить при всех. Решил, что стоит, потому что завтра они все будут на арене, а значит, имеют право знать, во что вляпались.

— Завтра вместе с Колем на поединок выйдут два опытных ходока, — начал он. — И это не студенты старших курсов, наследник, а взрослые мужики, которые годами ходят за четвертый порог и возвращаются оттуда живыми.