Я остановился, посмотрел на написанное и добавил в конце, после небольшой паузы:

«Доклад получил. Написано грамотно. Продолжай в том же духе. Помощь уже в дороге.»

Не «молодец» и не «я тобой горжусь», потому что Игорь не нуждался в покровительственных похвалах, он нуждался в уважении. А уважение выражается просто: его работу заметили и его не бросили. Этого достаточно.

Я дождался, пока чернила высохнут, свернул письмо, запечатал воском и отложил на край стола. Завтра утром отдам Соловью.

Марек тихо стоял у двери, и ждал, пока я закончу. Привычка телохранителя — не уходить, пока подопечный не отпустит.

— Скажи мне вот что, — я повернулся к нему. — Белозёрский. Что мы о нём знаем?

— Мелкий барон, — Марек ответил сразу, без паузы на раздумья, будто ждал этого вопроса. — Земли небогатые, но расположены удачно, между твоими баронствами и торговым трактом на запад. Амбициозный, но осторожный. Из тех, кто не полезет первым, но охотно подберёт то, что плохо лежит.

— Он бы сам додумался до такой схемы?

Марек помолчал, и я видел, как он взвешивает ответ.

— Нанять бандитов на чужой тракт, чтобы перенаправить караваны к себе? Может, и додумался бы. Но вопрос не в том, додумался ли, а в том, решился бы ли. Белозёрский трус. Он не стал бы рисковать, если только кто-то не пообещал ему прикрытие.

— Или не подтолкнул.

— Или не подтолкнул, — согласился Марек.

Мы посмотрели друг на друга, и я знал, что он думает о том же, о чём и я. Кто-то, кто знает расположение моих земель, кто понимает, как работают торговые пути, и кто достаточно умён, чтобы бить не мечом, а рублём. Кто-то, кто не хочет открытого конфликта, но хочет, чтобы мои баронства медленно обескровливались, пока я сижу в Сечи и не могу ответить.

Список подозреваемых был не то чтобы длинным, но и не то чтобы коротким.

— Разберёмся, — сказал я, и Марек кивнул.

Он ушёл, и я остался один. За окном кто-то горланил песню, фальшивя на каждой второй ноте, и пёс лаял ему в ответ, то ли подпевая, то ли протестуя. Обычный вечер, обычная Сечь.

Только вот мне было не до песен. Я смотрел на запечатанное письмо и прокручивал в голове всё, что знал. Кто-то начал игру, и начал её не здесь, а далеко, на моих землях, там, где я не могу дотянуться быстро. Бьёт не в лоб, а сбоку, через экономику, через бандитов, через мелкого барона, у которого хватает жадности, но не хватает смелости действовать в одиночку.

Надо признать, очень грамотно.

Но вот в чём штука: я тоже умею играть на нескольких досках одновременно. И тот, кто решил проверить мои границы, скоро узнает, что границы у меня с зубами.

Я задул свечу и лёг спать, потому что завтра будет длинный день, а усталый стратег всегда проигрывает. Это я знал ещё из прошлой жизни, когда вместо шахматных фигур были ученики, а вместо баронств тренировочные залы.

Утром, когда солнце едва показалось из-за крыш, Соловей стоял во дворе с дорожной сумкой через плечо и обоими клинками на поясе. Выглядел он точно так же, как всегда: небритый, слегка помятый, с ленивой ухмылкой на лице, будто собирался не на переход через половину страны, а на прогулку до ближайшей таверны.

Марек стоял рядом, и они о чём-то тихо переговаривались. Два человека, которые когда-то вместе выбирались из мясорубки под Ригой, прощались коротко и без лишних слов, как прощаются люди, которые знают, что могут не увидеться, но не видят смысла это обсуждать.

Потом Марек хлопнул Соловья по плечу, и удар был такой, что любого другого человека шатнуло бы. Соловей только ухмыльнулся шире.

— Не скучай, капитан.

— Постараюсь, — Марек сказал это ровно, но я заметил, как дрогнул уголок его рта.

Я подошёл и протянул запечатанное письмо. Соловей взял его, повертел в руках и спрятал за пазуху.

— Что-нибудь ещё? — спросил он.

— Когда доберёшься, отправь мне весточку. Хочу знать, что ты прибыл.

— Сделаю.

— И ещё, — я помолчал, подбирая слова. — Мальчишка будет держать дистанцию. Не дави. Он сам подойдёт, когда будет готов.

— Я что, похож на человека, который давит? — Соловей изобразил оскорблённую невинность, что на его физиономии выглядело примерно как корона на ослике.

— Ты похож на человека, который за первый вечер перезнакомится со всеми служанками в поместье и к утру будет знать больше местных сплетен, чем сам Игорь.

— Ну, это профессиональный навык, — он пожал плечами. — Нельзя же его не использовать.

С крыши раздался скрежет когтей, и Сизый высунулся из-за трубы.

— Эй, старый! — крикнул он вниз. — Если тебя там убьют, я заберу твои мечи! Они мне нравятся!

Соловей задрал голову и посмотрел на химеру.

— Пернатый, если меня убьют, значит, наш хозяин столкнулся с чем-то по-настоящему серьезным. Так что лучше молись за моё здоровье.

— Я не молюсь! Я химера, а мы не особо верующие.

— Тогда покурлыч за моё здоровье. Или что вы там делаете…

Соловей запрыгнул в седло одним движением, легко и привычно, несмотря на свой возраст в сорок один год, и конь под ним переступил нетерпеливо, почувствовав всадника, который знает, что делает. Он тронул поводья, коротко кивнул мне и Мареку, и двинулся к воротам.

Я смотрел, как он уезжает, и думал о том, что впервые отправляю своего человека решать проблему без меня. Фигура на доске двинулась, и теперь оставалось ждать, как ответит тот, кто начал эту партию.

Марек молча встал рядом, и мы стояли так, пока Соловей не скрылся за поворотом.

— Справится, — сказал Марек.

Это был не вопрос.

— Справится, — согласился я. — А у нас пока своя задача: выяснить, кто именно решил поиграть в стратега за мой счёт.

Я развернулся и пошёл обратно в здание, потому что день действительно обещал быть длинным, а фигуры на доске не любят, когда их заставляют ждать.

Неделя пролетела так, как пролетают недели, когда дел больше, чем часов в сутках: быстро, грязно и с ощущением, что ты не столько живёшь, сколько бежишь по горящей крыше, перепрыгивая с балки на балку и надеясь, что следующая не рухнет.

Передо мной на прилавке лежала стопка листов, исписанных мелким, аккуратным почерком Игната, и я изучал их с чувством, которое обычно испытываешь, когда случайно заглядываешь в голову гения и понимаешь, что твоя собственная голова по сравнению с этим — чердак с пыльным хламом. Таблицы, формулы, схемы с пометками на полях, где каждая цифра была обоснована и каждый вывод подкреплён расчётом.

Игнат работал всего семь дней. Семь дней, и превратил мою сырую идею о страховках в систему, от которой у человека Розы, сухого педантичного типа по имени Вальтер, который поначалу смотрел на девятнадцатилетнего парня с выражением «мальчик, тебе рано играть во взрослые игры», к третьей встрече уже блестели глаза и подрагивали пальцы.

Пять категорий риска, от «ближний обход» до того, что Игнат с убийственной прямотой назвал «статистически нежизнеспособные маршруты». Формулы расчёта взносов, привязанные к зонам, сезонам и составу группы. Схема проверки страховых случаев с участием Гильдии ходоков как независимого арбитра. Защита от мошенничества через систему поручителей, где каждый ходок отвечает за двоих знакомых, а те за него.

Вальтер принял схему почти без правок. Мадам Роза, через которую пока шли все финансовые расчёты нашего партнёрства, передала через него одно слово: «Одобрено». Страховки были готовы к запуску, первых клиентов мы ждали через три дня, и если хотя бы десятая часть ходоков Сечи согласится, ежемесячный оборот перекроет выплаты с запасом.

Я отложил листки и откинулся на стуле, разглядывая потолок лавки, где влага уже оставила тёмные разводы, потому что сезон дождей наконец добрался до Сечи и теперь методично вымачивал город по швам. За окном барабанил дождь, и улица блестела в свете фонарей, как спина мокрой жабы.