В столице я видел печати рангов В и А, узоры, которые расползались по плечам и груди, переливались светом и заставляли окружающих невольно отступать на шаг. А у меня тут, значит, один небольшой глазик на ладони. Грозное оружие, нечего сказать. Враги в очередь выстроятся, чтобы сдаться.

Ладно. Хватит себя жалеть. Жалость для тех, у кого нет плана, а он у меня имелся.

Я взял со стола нож. Обычный, хозяйственный, которым нарезал хлеб, чтобы сделать себе пару бутеров. Повертел в пальцах и посмотрел на него, как смотрел на сотни вещей за последний месяц, просто позволив дару сделать своё дело.

Информация мгновенно всплыла: нож, сталь среднего качества, тупой, сколы на лезвии, ручка рассохлась. Ценность — три медяка, если найдёшь щедрого покупателя. Всё. Ярлык, табличка на товаре, и ничего больше. Так мой дар работал всегда, с момента пробуждения: поверхностная оценка, общая картина, полезная для торговли и совершенно бесполезная для всего остального.

А теперь попробуем иначе.

Я мысленно потянулся к печати, но не так, как обычно. Не позволил дару просто скользнуть по предмету, а направил его, будто заглянул в замочную скважину вместо того, чтобы пялиться на дверь целиком. И задал вопрос.

Где ты сломаешься?

Секунду ничего не происходило, и я уже решил, что автор книги оказался таким же пустозвоном, как и его слог. Но потом печать на ладони мягко потеплела, и по пальцам разошлось покалывание, как если бы руку отсидел и кровь начала возвращаться.

Привычная информация «нож, тупой, среднее качество» никуда не делся, но за ним проступило что-то ещё, как второй слой под облупившейся краской. Картинка пошла глубже, и я перестал видеть нож как предмет, а начал видеть его как… устройство. Каждое зерно стали, каждое напряжение в металле, каждую точку, где ковка легла неровно. И среди всего этого одна тонкая нитка вдоль обуха, чуть темнее остальной стали. Трещина, которую не разглядишь обычным глазом. Если ударить ножом плашмя о край стола, он переломится именно здесь.

Потом всё мигнуло и пропало, а в висках застучало так, будто я пробежал несколько километров. Причем в гору. Да в полном доспехе и с мешком камней на спине.

Я положил нож и несколько секунд просто сидел, пережидая боль. Паршивое ощущение, но терпимое. Похоже на то, когда пытаешься разобрать выцветшую надпись при свете одной свечи и напрягаешь глаза до рези, только болело не в глазах, а глубже, в груди, там, где за рёбрами сидело ядро. Оно гудело, как перетянутая струна, и отдавало тупой пульсацией в затылок.

Оно и понятно: одно дело позволить дару скользнуть по поверхности, и совсем другое заставить его копать вглубь. Разница в усилии примерно как между тем, чтобы почитать заголовки в газете и тем, чтобы выучить наизусть всю страницу.

Но оно сработало.

Я поднял нож и ударил плашмя о край стола, точно по той нитке, которую увидел секунду назад. Лезвие хрустнуло и разломилось надвое. Одна половина осталась в руке, вторая улетела под кровать и звякнула обо что-то в темноте.

Итак, дар работает направленно. Я могу видеть слабые места предметов, если задаю правильный вопрос. Это хорошая новость. Плохая в том, что даже от оценки одного паршивого ножичка у меня дико раскалывается голова, а в настоящем бою мне придётся читать живого человека, который не станет любезно лежать на столе и ждать, пока я соберусь с мыслями.

Я потёр виски и посмотрел на обломки. Надежда меня прибьёт. Это был её любимый нож, она им три раза в день хлеб кромсала и каждый раз ругалась, что он тупой, но менять отказывалась, потому что «привыкла, он в руку ложится как родной». Ну вот, теперь привыкать не к чему. Великий маг Артём Морн, ранг Е, одолел кухонный нож ценой героических усилий и головной боли. Можно вешать медаль и смело посвящать в рыцари.

Ладно, куплю новый. Сейчас были дела поважнее.

Я достал из сундука деревянный тренировочный меч, с которым занимался каждое утро во дворе, и положил его перед собой. Дерево, не сталь, устроено иначе, и слабые места должны быть другими. Если дар читает любой предмет, он покажет и это.

Снова потянулся к печати, направил вопрос.

Где ты сломаешься?

На этот раз ответ пришёл немного быстрее, секунды через три вместо пяти. Рукоять, место, где дерево переходит в «клинок». Волокна там шли неровно, сучок, заделанный мастером при изготовлении, ослабил всё вокруг себя. Не смертельно, для утренних занятий хватит, но при серьёзном ударе треснет именно тут.

Голова снова загудела, хотя чуть слабее, чем в первый раз. «Мышца» постепенно привыкала к нагрузке, и это обнадёживало.

Я записал всё в тетрадь: сколько времени ушло на каждую попытку, что именно увидел, как быстро пропала картинка, насколько сильно потом болела голова. Старая привычка из прошлой жизни, когда я вёл дневники тренировок для учеников. Память любит приукрашивать, а мне нужны были точные записи, а не ощущение «вроде получается».

Потом взялся за кружку. За стул. За дверную петлю. За пряжку на ремне. Каждый предмет как новый подход к снаряду: потянуться к дару, задать вопрос, выцепить ответ, записать. Кружка показала тонкое место у ручки, стул обнаружил расшатанную заднюю ножку, петля оказалась на удивление крепкой, а пряжка вообще была сделана на совесть, и дару пришлось покопаться, прежде чем он нашёл единственное уязвимое место в месте крепления язычка.

К десятому разу головная боль стала фоновой, ноющей, и я понимал, что скоро придётся остановиться. Загонять ядро через силу это верный способ его повредить, а чинить ядро куда сложнее, чем сломать.

Но перед тем как закончить, я хотел попробовать кое-что ещё.

Я подошёл к окну и посмотрел на улицу. Народу поубавилось, но у таверны через дорогу всё ещё было людно. Из распахнутой двери выплёскивался жёлтый свет и обрывки пьяной песни, а на крыльце двое ходоков о чём-то спорили, размахивая руками. Один, здоровенный, лохматый, тыкал пальцем другому в грудь, а тот отмахивался и лез обратно в таверну.

Я направил дар на лохматого.

Мужик лет тридцати, ходок второго или третьего порога, ранг D и это предел, печать до середины предплечья, дар из разряда телесных усилений. Злой, уставший, трезвый пока что. Это я мог увидеть и раньше, без всяких упражнений.

А теперь попробуем копнуть глубже.

Где у тебя слабое место?

Печать на ладони вспыхнула жаром, и мир перед глазами поплыл, словно я смотрел сквозь стекло, залитое водой. Ядро в груди мгновенно заныло, но не как с ножом, а в несколько раз сильнее, будто кто-то взял ту самую перетянутую струну и дёрнул со всей дури. Я стиснул зубы и держал фокус, хотя в висках уже колотило так, что глаза слезились.

Живой человек оказался совсем не похож на нож. С предметом дар выдавал чистую, ясную картинку, одну нитку, одну трещину, одно слабое место. С человеком знание хлынуло потоком, рваным и хаотичным, будто я пытался пить из опрокинутого ведра. Обрывки, куски, вспышки: правое плечо, застарелая травма, сустав плохо сросся после перелома или вывиха, компенсирует наклоном корпуса при замахе справа…

И всё. Картинка схлопнулась, перед глазами замелькали цветные пятна, и я еле успел ухватиться за подоконник, чтобы не грохнуться на пол.

Дерьмо.

Я простоял так с минуту, пережидая головокружение и слушая, как ядро в груди гудит обиженным шмелём. Предметы, значит, даются пока относительно легко: ждать всего пару секунд, да и боль вполне терпимая. Но вот с живым человеком всё не просто, так как там в разы больше переменных: кости, мышцы, жилы, старые раны, привычки тела, и дар пытается считать всё одновременно, а ядро ранга Е просто не тянет такой поток.

Но результат был. Рваный, неполный, но всё-таки был.

Правое плечо, плохо сросшийся сустав. Тренер во мне знал, что это означает, потому что я видел такие травмы десятки раз в прошлой жизни. Боец с больным плечом бережёт его, даже если сам этого не замечает. Замах справа чуть короче, чуть медленнее, и корпус компенсирует, подставляя левый бок. Если знать это заранее, можно нарочно открываться справа, провоцируя атаку в слабую сторону, и ловить на контратаке. Один кусок знания, и весь рисунок боя переворачивается.