Харвик говорил долго.

Спокойно.

Он до конца утверждал, что спасал роды от слабости. Не просил прощения, не называл детей детьми, если мог назвать их линиями крови. Его лишили цепи хранителя, имени в родовой книге служения и передали королевскому суду. Для Черного Кряжа это было хуже простой казни: его имя осталось в записях не как имя предателя в бою, а как имя человека, который построил преступление из закона.

Эррен присутствовал на всех девяти днях.

После каждого приезжал в Медный Брод.

Не всегда входил.

Иногда просто оставлял у Руты хлеб, дрова, лекарства, новости и уходил, если Тивен спал или не хотел видеть его.

Первые недели Тивен спрашивал каждый раз:

— Он здесь?

Я отвечала:

— У двери.

— С приказом?

— Нет.

— С людьми?

— Нет.

— С хлебом?

— Сегодня с хлебом.

Тогда Тивен думал. Иногда говорил: “Пусть войдет”. Иногда: “Не сегодня”. И Эррен уходил.

Без спора.

Это работало лучше любых обещаний.

Я думала, что в какой-то день он не выдержит. Что скажет: “Я его отец”. Что устанет стоять снаружи, пока собственный сын решает, готов ли видеть его за столом. Что в нем снова поднимется привычка сильного человека сделать правильно без разрешения.

Не поднялась.

Или он научился удерживать ее до того, как она становилась поступком.

Это тоже было работой.

Никто не видел ее так, как я. Другие видели дракона, который привозит дрова, сидит у двери, чинит разбитую ставню, платит за травы, ставит свою печать на бумаги для новых детей. Я видела другое: как он останавливается на пороге каждый раз, даже если дверь открыта; как спрашивает глазами, прежде чем войти; как убирает руки, если Тивен вздрагивает; как принимает детское “нет” без попытки сделать из него временную слабость.

За это не прощают сразу.

Но это замечают.

В тот день он пришел ближе к вечеру.

Я как раз снимала с полки пустые банки из-под мази, когда в дверь постучали.

Два раза.

Пауза.

Еще один.

Так стучал теперь только Эррен.

Не потому, что я велела. Потому что Тивен однажды сказал: так легче понять, кто за дверью.

Рута вышла из кухни, вытирая руки о фартук.

— Дрова принес?

За дверью ответили:

— Две вязанки.

— Мало.

— И хлеб.

— Сколько?

— Три буханки.

— Входи, может, не выгоню.

Тивен уже стоял у лежанки.

Сам.

Не спрятался. Не взял чешую, хотя она лежала рядом с подушкой. Чешую Далгира он больше не держал постоянно. Иногда носил в кармане. Иногда оставлял под подушкой. Один раз дал мне убрать ее на полку, а вечером сам попросил обратно.

Мы все еще искали Далгира.

После восстановления Тивена Мейра открыла memorialную ячейку младшего Драугара. Она оказалась пустой. Не очищенной. Пустой с самого начала. В реестре стояла запись о сохраненном остаточном огне, но печать была поддельной. Это значило только одно: тело Далгира не сожгли по родовому правилу, а его смерть оформили бумагами.

Жив ли он сейчас, никто не знал.

Эррен отправил людей на восточные дороги, в старые приюты, к закрытым заставам. Пока нашли только следы: имя в перевозочной книге, кровь на старом бинте, кусок черной чешуи в комнате, где держали взрослых драконов с поврежденным огнем. Для Тивена это было важно. Он спрашивал о Далгире почти каждый третий день.

Эррен отвечал одинаково:

— Ищем.

Не “найдем”. Не “обязательно”. Просто “ищем”.

Тивен ценил такие ответы.

Я открыла дверь.

Эррен стоял на крыльце без стражи. На плече — две вязанки дров, в руке — корзина с хлебом, завернутым в чистую ткань. Одежда простая, дорожная, без родового плаща. На пальце было то самое кольцо, которое Тивен держал в день суда. Теперь мальчик сам вернул его окончательно.

— Можно? — спросил Эррен.

Он смотрел не на меня одну. На лавку. На Тивена у лежанки. На Исту у печи.

Я повернулась к Тивену.

— Можно?

Тот подумал.

— Можно. Только дрова пусть сразу к задней стене. Не у двери.

Эррен кивнул.

— К задней стене.

Иста подняла глаза от куклы, которую ей сшила мать Малы.

— Хлеб чистый?

Эррен понял вопрос.

— Из кухни Руты. Я только принес.

Рута громко сказала:

— И заплатил втрое дороже, потому что драконы должны привыкать к справедливости.

— Дрова тоже мои, — сказал Эррен.

— Дрова зачту отдельно.

Он внес вязанки, отнес к задней стене и только потом поставил корзину на стол. Тивен следил за ним. Не напряженно. Просто привычно. Проверял, что взрослый делает то, что сказал.

Когда Эррен вернулся к двери, мальчик подошел к корзине и развернул ткань.

— Черный хлеб?

— Да.

— С тмином?

— Один с тмином, два простых.

Тивен взял буханку с тмином, понюхал, кивнул.

— Хороший.

Для Эррена это прозвучало как награда.

Он не улыбнулся сразу. Только опустил взгляд, и я увидела, как пальцы у него дрогнули.

— Рад.

— Хочешь кашу? — спросил Тивен.

Рута тут же повернулась.

— Что значит “хочешь”? Моя каша не предмет выбора. Сел — ешь.

Эррен посмотрел на меня.

— Можно?

Я сняла последнюю банку с полки.

— Спроси у хозяйки кухни.

— У нее уже спросить страшнее, чем у совета.

Рута довольно хмыкнула.

— Быстро умнеет.

Эррен сел не за главный стол, а на лавку у двери. Так он садился всегда, если Тивен не звал ближе. Но сегодня Тивен посмотрел на него, потом на стол.

— Можно сюда.

Эррен замер.

На одно мгновение.

Потом поднялся и сел за стол. Не напротив Тивена. Сбоку, оставив место для меня и Исты.

Тивен сам принес ему ложку.

Ложку, не нож.

Эррен принял ее как важную вещь.

Мы ужинали просто.

Каша, хлеб, яблоки, немного сыра, молоко для детей, травяной отвар для взрослых. Рута ругалась на Ярса через стену. Остан рассказывал, что на восточной дороге снова видели человека, похожего на бывшего ключника Серого приюта. Марек заглянул за солью и ушел с половиной буханки, потому что “случайно взял”. Иста ела медленно, но уже не спрашивала каждый раз, можно ли взять еще.

Тивен сидел рядом со мной.

Потом вдруг спросил:

— Если я когда-нибудь поеду в Черный Кряж, моя комната будет закрываться?

Эррен отложил ложку.

— Только если ты сам захочешь.

— А если не захочу?

— Не будет закрываться.

— А если совет скажет, что наследник должен спать за охраной?

— Охрана будет снаружи коридора. Не у твоей двери. И только если ты согласишься.

Тивен подумал.

— А Найра поедет?

Эррен посмотрел на меня.

Не ответил за меня.

Правильно.

— Я не знаю, — сказала я. — Если понадобится как целительница — поеду. Жить там не собираюсь.

Тивен кивнул, будто именно такой ответ и ожидал.

— Тогда я пока здесь.

— Хорошо, — сказал Эррен.

И это “хорошо” уже не звучало как уступка человеку, который потом все равно решит иначе.

После ужина дети уснули быстро.

Иста — у печи, под новым голубым одеялом, которое наконец согласилась взять. Тивен — на лежанке у стены, лицом к комнате. Чешуя Далгира лежала на полке рядом, а не в его руке. Это была его просьба.

— Пусть будет видно, — сказал он.

Я не стала уточнять, кому.

Рута ушла на кухню считать хлеб и ругаться с пустыми мисками. Остан проверял заднюю дверь. В лавке стало тихо.

Эррен стоял у полки возле входа.

На этой полке лежали разные мелочи: запасной кремень, медная пластина для порога, старая тряпка для лампы, ключ от заднего склада, маленькая коробка с сухой солью.

И новый ключ.

От передней двери.

Я положила его туда неделю назад.

Не дала Эррену. Не сказала, что он может брать. Просто положила на виду. Сначала для себя: проверить, каково это — знать, что ключ существует. Потом для Тивена: он спросил, зачем. Я сказала честно: это запасной. На случай, если придется открыть быстро.