— Харвик Морн взят под охрану до полного суда. Цепь хранителя изъята. Его доступ к архивам, хранилищу и родовым записям закрыт. Мейра Клот назначена временной хранительницей ключей до решения совета. Дом Кресс официально заявил, что Вирна Кресс действовала без поручения главы дома в вопросах Серого приюта.

Рута фыркнула.

— Быстро они от нее отмылись.

— Это не оправдание, — сказал Рувик. — Это попытка сохранить дом.

Эррен спросил:

— Где Вирна?

— Покинула Черный Кряж до закрытия ворот. Ее сопровождающие тоже.

Я не удивилась.

Вирна не стала бы ждать, пока ее мягко отстранят от удобного места. Она умела уходить раньше, чем дверь закрывается.

— Харвик? — спросила я.

— Молчит, — ответил Рувик. — Требует закрытого суда. Утверждает, что действовал ради сохранения рода и что без его сведений мы не найдем остальных детей.

— Он торгуется, — сказал Остан.

— Да.

Эррен стоял у окна, глядя на темную улицу.

— Совет?

— Расколот. Четверо за открытый суд. Двое требуют внутреннего разбирательства. Дом Кресс давит через союзников. Риварны прислали второе письмо: хотят подтвердить личность Исты, но без немедленного возврата.

Иста спала. Но, кажется, ее тело услышало фамилию. Она повернулась лицом к стене.

— Без немедленного возврата, — повторила Рута. — Какие добрые.

Я посмотрела на девочку.

— Ответим утром. Сегодня она не читает их письма.

Рувик кивнул.

— Я так и передам.

Тивен проснулся ближе к полуночи.

Не с криком.

Сначала открыл глаза. Посмотрел на потолок. Потом на дверь. Потом на меня.

— Лавка?

— Лавка.

— Огонь?

Я подошла ближе.

— На месте.

Он опустил взгляд на свою грудь. Повязка закрывала метку, но под тканью не было прежнего провала. Тепло шло ровно. Слабое еще, но ровное.

— Болит.

— Будет болеть.

— Но внутри не пусто.

Эррен, сидевший у двери, закрыл глаза.

Тивен повернул голову к нему.

— Ты слышишь?

— Да.

— Внутри не пусто.

— Я слышу.

Тивен подумал.

— Я не поеду в Черный Кряж.

В лавке стало тихо.

Эррен открыл глаза.

— Сейчас никто тебя туда не везет.

— Потом тоже не хочу.

Он говорил медленно. Не капризно. Не после испуга. Просто проверял границу, которую ему дали.

Эррен встал, подошел ближе только после моего кивка и остановился у стола.

— Где ты хочешь быть?

Тивен посмотрел на потолок лавки. На печь. На Исту у огня. На Руту, которая делала вид, что спит на стуле, хотя слушала каждое слово. На меня. Потом на прилавок.

— Здесь. Пока.

Эррен принял это не сразу.

Я видела, как в нем поднялось старое: забрать, защитить, спрятать за стенами, дать комнату, стражу, родовое имя, все, что должно было быть у сына главы Драугаров. Он мог бы сказать, что лавка тесная, улица опасная, Черный Кряж лучше охраняется, совет не поймет.

Не сказал.

— Хорошо, — произнес он.

Тивен смотрел внимательно.

— Ты не заставишь?

— Нет.

— Даже если совет?

— Даже если совет.

— А если ты захочешь?

Эррен ответил не сразу.

Потом сказал:

— Я уже отказался решать это один. Ты останешься здесь, пока сам не захочешь иначе и пока Найра скажет, что тебе можно ехать.

Тивен кивнул.

Потом закрыл глаза.

— Тогда сплю.

Через минуту он действительно уснул.

Рута открыла один глаз.

— Вот так и надо вести переговоры с детьми. Коротко и без вранья. Записывайте, драконы.

Остан тихо кашлянул.

Эррен не ответил. Только сел обратно у двери.

Утром Медный Брод узнал, что Тивен жив не только по словам Эррена.

Метка восстановилась.

Рувик записал это в городской канцелярии. Марек получил копию. Писарь с верхней улицы переписал документ в общий реестр так аккуратно, будто от ровности букв зависела его жизнь. Возможно, так и было.

К обеду возле лавки снова появились люди.

Не толпа. Люди с корзинами, тканью, молоком, дровами. Мать Малы принесла чистые детские рубахи. Марек отправил Рида с мешком угля и строго велел не трогать его больной рукой. Тот все равно тащил мешок обеими, за что получил от меня выговор и от Руты пирожок.

Поставки трав внезапно “разморозили”.

Травник с верхней улицы прислал купену, белую иву и записку о “досадном недоразумении”. Рута прочитала, сказала, что недоразумение у него в голове, и все равно забрала травы.

Совет Черного Кряжа прислал официальное уведомление:

Тивен Драугар признан живым сыном рода Драугар.

Иста Риварн признана живой дочерью дома Риварн до окончательной проверки.

Серый приют объявлен местом преступления против детей родовых домов.

Харвик Морн отстранен и ожидает открытого суда.

Вирна Кресс вызвана для допроса.

Красивее, чем правда.

Суше, чем боль.

Но на бумаге впервые стояло главное: дети живы.

Вечером Эррен подошел ко мне у заднего двора.

Я выносила грязную воду после перевязок. День был долгий, рука болела, голова гудела, а в лавке наконец спали оба ребенка. Тивен на лежанке у стены. Иста у печи. Между ними на полу лежала тарелка с хлебом, которую они поставили сами.

Эррен взял ведро из моей правой руки.

— Можно?

— Уже взял.

Он остановился.

— Извини.

Я устало махнула рукой.

— Неси. Только не выливай на соль у порога.

Он вынес воду в слив и вернулся.

Некоторое время мы стояли в маленьком дворе. За стеной Рута ругалась с Ярсом. Остан проверял ворота. Где-то на нижней улице Марек стучал молотом, уже не для маскировки, а потому что был вечер и кузница работала.

— Я не буду просить тебя вернуться в Черный Кряж, — сказал Эррен.

— Хорошо.

— И Тивена не буду забирать.

— Это ты уже сказал ему.

— Теперь говорю тебе.

Я повернулась к нему.

— Зачем?

Он посмотрел не на меня сначала. На окна лавки.

— Потому что раньше я считал, что достаточно решить правильно. Теперь понимаю: если решение касается вас, его нельзя принимать без вас.

Это было правильно сказано.

Не красиво. Не слишком поздно для всего, но поздно для многого.

— Я не знаю, что будет с советом, — продолжил он. — Не знаю, что скажет род, когда они поймут, что я сделал в хранилище. Не знаю, где Вирна и что она успела унести. Не знаю, сколько детей еще живы и где их искать. Но я знаю, что мой сын сегодня выбрал остаться здесь.

— Да.

— И я не стану ломать этот выбор.

Я молчала.

Он сделал вдох.

— Я не прошу прощения.

— Правильно.

— И не прошу начать заново.

— Тоже правильно.

На его лице появилась короткая, усталая тень улыбки. Сразу исчезла.

— Я прошу права приходить. Не как хозяин. Не как глава рода. Как человек, которому нужно заслужить место у этой двери. Если ты и Тивен позволите.

Я посмотрела на него.

Пять лет назад он мог остановить мое изгнание и не остановил. Пять лет я строила жизнь так, чтобы ни один человек с гербом не мог снова решить за меня. За эти дни Эррен сделал многое. Снял оружие у моего порога. Сел ниже ребенка. Признал свою вину перед залом. Отказался от права над огнем Тивена. Не забрал сына, хотя хотел.

Это не стирало.

Но значило.

— Приходить можно, — сказала я. — Если спросишь. Если Тивен захочет видеть тебя. Если не принесешь за собой совет, приказы и людей, которые решат, что знают лучше.

Он кивнул.

— Да.

— В лавке мои правила.

— Я знаю.

— И мое “нет” остается “нет”.

— Да.

— И его тоже.

Эррен посмотрел в окно, за которым спал Тивен.

— Особенно его.

Я повернулась к двери.

— Тогда завтра придешь с хлебом.

Он не сразу понял.

— С хлебом?

— Рута сказала, что драконы едят много и толку от них мало. Если будешь сидеть у двери, хотя бы принесешь хлеб.

Он медленно кивнул.

— Принесу.

— Не из дворцовой кухни. Тивен не ест то, что выглядит слишком чистым.