Он сжал челюсть, но кивнул.

Я открыла дверь.

Вирна стояла на крыльце в светлом плаще с капюшоном. Позади, у дороги, была карета без родового знака. Рядом с каретой — двое сопровождающих. Не стража Драугара. Люди Кресс. Их плащи были темно-синими, руки пустыми на виду, но под тканью угадывались короткие клинки.

На руках Вирны снова были перчатки.

Не белые.

Светло-серые.

Она заметила мой взгляд и мягко улыбнулась.

— Я учла, что белый цвет вызывает у ребенка страх.

— Забота у вас всегда успевает выглядеть красиво?

— Когда вокруг столько грязи, кто-то должен помнить о виде.

Я вышла на крыльцо и прикрыла дверь за собой, оставив щель шириной в ладонь. Изнутри меня видел Эррен. Я видела его тень у стены.

Вирна держала небольшой дорожный ларец.

— Здесь то, что вам нужно.

— Цена?

— Разговор.

— Начинайте.

Она посмотрела на улицу. На окна. На кузницу, где Марек вдруг очень увлекся точкой железного прута.

— Не здесь.

— Здесь или нигде.

Вирна вернула взгляд ко мне.

— Вы упрямы даже тогда, когда упрямство вредит детям.

— А вы говорите о детях только тогда, когда хотите пройти к взрослым.

Она чуть склонила голову.

— Хорошо. Здесь. Вы уйдете из Медного Брода сегодня ночью.

Я не ответила.

Она продолжила:

— Одна. Без детей. Без документов. Вам дадут новые бумаги, деньги, место за границей Кандара. Достаточно далеко, чтобы совет потерял к вам интерес. Лавку вы перепишете на Руту Брай, если так вам будет спокойнее. Тивена заберет отец. Девочку передадут людям Риварн или в нейтральный целительский дом. Записи из приюта будут проверены без вашего участия.

— Какая щедрость.

— Какая возможность выжить.

— Для меня?

— Для вас тоже.

Я посмотрела на ларец.

— А если нет?

— Тогда поставки останутся закрыты. Канцелярия начнет проверку ваших ремесленных печатей. Соседи будут бояться принимать ваших больных. Каждое имя из вашей тетради пациентов окажется на столе у совета. Вы же вели записи? Вы аккуратны.

Холод прошел по спине.

Она била туда, куда и письмо: не по мне. По тем, кто приходил ко мне лечиться.

— Вы угрожаете больным?

— Я описываю последствия.

— Удобная привычка.

Вирна не смутилась.

— Вы умная женщина, Найра. Вы понимаете, что эта лавка не выдержит войны с родовыми домами. Эррен сейчас защищает вас из вины. Это пройдет. Мужчины с властью плохо отличают искупление от чувства. Когда вина станет слишком дорогой, ему придется выбирать род.

— Вы очень надеетесь, что он выберет привычное.

— Люди почти всегда выбирают привычное. Вы сами это знаете.

Это было сказано почти тихо.

И почти правильно.

Я не дала ей увидеть, куда попала фраза.

— Тивен останется под моей лечебной ответственностью, пока я не скажу, что его можно перевозить.

— Тивен — наследник.

— Тивен — ребенок.

Вирна вздохнула.

— Эта фраза красиво звучит у печи. В родовом праве она ничего не весит.

— Поэтому родовое право и записывало детей номерами?

Ее лицо осталось мягким.

Но глаза изменились.

На один миг.

— Вы нашли несколько грязных страниц и решили, что понимаете устройство сильных домов.

— Я нашла живых детей, которых сильные дома объявили мертвыми.

— Не все, кого объявляют мертвыми, могут вернуться к жизни без последствий.

— Для кого?

Она улыбнулась.

— Для тех, кто должен жить после них.

Вот оно.

Не признание. Не подпись под преступлением. Но смысл проступил так ясно, что никакие перчатки его не закрывали.

— Вы правда считаете это нормальным? — спросила я.

— Я считаю, что род держится не жалостью. Иногда слабая ветвь ломает ствол. Иногда один неправильный наследник обрушивает договоры, земли, защиту сотен людей.

— Неправильный ребенок?

— Больной ребенок, если вам так мягче.

За моей спиной в лавке что-то тихо скрипнуло. Не магия. Доска под чьим-то коленом.

Тивен слушал.

Иста, возможно, тоже.

Я сделала шаг ближе к Вирне, чтобы мой голос не ушел внутрь.

— Вы называете детей ветвями, объектами, слабостью. Так легче?

— Так точнее.

— Нет. Так проще не видеть лицо.

— Лица мешают решениям.

Она сказала это слишком спокойно.

Я поняла, почему Тивен боялся чистых рук. Не потому, что они были добрее серых. Потому что грязные руки хотя бы делали грязную работу. Чистые стояли рядом и решали, кому ее делать.

— Уезжайте, — сказала я.

Вирна подняла ларец.

— Без этого?

— Оставьте лекарства или увозите. Торговаться детьми я не буду.

— Вы не спасете Исту без купены.

— Спасу.

— У вас нет нужной меры.

— Значит, достану.

— Остан может не вернуться.

Я замерла.

Не потому, что испугалась. Потому что она знала, что Остан ушел.

— Вы следите за задним двором.

— Я слежу за всеми дорогами, которые могут привести к беде.

— К вашей?

— К общей.

Я посмотрела на ее сопровождающих у кареты. Один из них смотрел не на нас, а на переулок, ведущий к болотной дороге.

Времени стало меньше.

— Если с Останом что-то случится, — сказала я, — Эррен узнает, чей человек стоял у моей двери в эту минуту.

— Эррен сейчас слышит нас? — Вирна слегка повернула голову к щели двери. — Тогда пусть тоже подумает. Сколько людей он готов потерять за вашу гордость? Сколько домов поднять против себя? Сколько детей вытаскивать из могил, чтобы потом не знать, куда их девать?

Дверь за моей спиной открылась шире.

Эррен вышел на порог.

Без оружия.

С голыми руками.

Вирна посмотрела на него и сразу изменила лицо. Мягкость вернулась, но теперь в ней была усталость, почти печаль.

— Я пыталась говорить разумно.

— Я слышал, — сказал Эррен.

— Тогда ты понимаешь.

— Да.

Она сделала маленький вдох.

Ошибка.

Она решила, что он понимает ее.

Эррен спустился на одну ступень и встал рядом со мной.

— Я понимаю, что совет перекрыл поставки не из страха перед поддельными бумагами. Я понимаю, что ты знаешь о браслете Исты больше, чем могла узнать из слухов. Я понимаю, что люди Кресс стоят у болотной дороги, по которой ушел Остан. И понимаю, что сейчас ты предлагаешь мне снова выбрать удобное решение: убрать Найру, спрятать детей, передать бумаги тем, кто умеет делать их пустыми.

Вирна смотрела на него.

— Я предлагаю сохранить род.

— Нет. Ты предлагаешь сохранить ложь в форме рода.

Она побледнела.

— Осторожнее, Эррен. Ты говоришь со мной так, будто я твой враг.

— Я говорю с женщиной, чьи перчатки вспомнил мой сын.

Наконец ее лицо дрогнуло по-настоящему.

Не страхом.

Злостью.

— Ребенок после серого железа вспомнит что угодно, если рядом достаточно долго повторять нужные слова.

Вот она сказала это.

Не “если там было серое железо”.

Не “якобы”.

После.

Эррен услышал.

Я тоже.

На улице стало так тихо, что из кузницы донеслось, как Марек опустил молот на наковальню, но не ударил.

Вирна поняла.

Поздно.

Она закрыла лицо прежней мягкостью, но трещина уже осталась.

— Вы оба слишком устали, — сказала она. — И делаете выводы из боли.

Я протянула руку к ларцу.

— Лекарства.

Она не сразу отдала.

— Если я сейчас увезу их?

— Тогда завтра весь город узнает, что Вирна Кресс привезла лекарства больному ребенку и увезла, когда ей отказали в сделке.

— Вам поверят?

— Не все. Достаточно тех, чьих детей я лечила.

Она посмотрела на меня с новым интересом.

— Вы быстро учитесь пользоваться грязью.

— Нет. Просто перестала позволять чистым рукам называть ее порядком.

Она отдала ларец.

Я взяла его не голыми руками, а через край фартука.

— Открою внутри. Если там яд или подмена, я верну вам содержимое лично.