Остан вошел, когда я убирала миску.

Сапоги у него были в серой глине. Не в обычной грязи Медного Брода — та была темнее, жирнее. Эта глина лежала на подошвах сухими светлыми комьями, будто он шел не по городской дороге, а по старому руслу.

Он поставил у двери свернутый плащ и посмотрел на меня.

— Нашел мальчишек.

— Которые масло прятали?

— Да.

Рута сразу выпрямилась.

— Где?

— В пустом сарае за кожевенным двором. Двое. Третий сбежал. Одному четырнадцать, второму, может, двенадцать. Глупые, голодные, напуганные. Получили по медяку и обещание, что если не спрячут мешок за бочками, их младшую сестру заберут в долговой дом.

Рута тихо выругалась.

— Кто дал?

— Человек в сером плаще.

Тивен под одеялом напрягся.

Я положила ладонь на край стола, не на него.

— Он уже ушел.

Остан кивнул.

— Ушел ночью. Но мальчишки видели, куда. Не по большой дороге. Через восточный скотный путь, потом к низине. Там старая дорога, заросшая. Возчики ее почти не берут.

Эррен поднялся.

— Куда ведет?

Остан посмотрел на него, потом на меня.

— К Серому приюту.

Название прозвучало тихо.

Но Тивен услышал.

Его лицо стало белым, как ткань под моей рукой.

— Нет.

Я сразу повернулась к нему.

— Тебя туда никто не ведет.

Он вцепился в чешую.

— Нет.

— Никто не ведет, — повторила я. — Ты остаешься здесь.

Он смотрел на меня слишком широко.

— Ты пойдешь?

Я молчала на одно дыхание дольше, чем нужно.

И он понял.

— Нет.

— Тивен...

— Нет.

Слово было не просьбой. Приказом испуганного ребенка миру, который слишком часто не слушал.

Эррен сделал шаг и остановился сам.

Я села рядом со столом так, чтобы наши глаза были почти на одном уровне.

— Нужно посмотреть, что там осталось. Если серые ушли этой дорогой, там могут быть записи, следы, вещи. То, что объяснит, что они делали с твоим огнем.

— Они там.

— Возможно. Поэтому я не пойду одна.

— Не ходи.

Мне было проще спорить с Эрреном, чем с этим тихим “не ходи”.

Потому что Эррен требовал из власти, а Тивен просил из страха. Власть можно было оттолкнуть. Страх — нет. Его приходилось брать в руки осторожно, даже если он держал тебя за горло.

— Если мы не пойдем сейчас, они могут все убрать, — сказала я. — Тогда мы не узнаем, кто открывал дверь. Кто надевал ошейник. Кто держал белый камень.

При этих словах его губы задрожали.

Я остановилась.

— Прости. Не надо было так.

— Надо, — сказал он вдруг.

Я замерла.

Тивен смотрел на свои руки. На чешую, хлеб, повязку.

— Надо знать.

Он говорил медленно, как будто каждое слово приходилось вытаскивать через боль.

— Чтобы не вернули.

У меня сжалось горло.

— Да.

— Ты вернешься?

Я могла сказать “конечно”.

Не сказала.

Слишком многие взрослые, наверное, говорили ему “конечно” перед тем, как закрыть дверь.

— Я уйду утром, — сказала я. — Вернусь до темноты, если дорога не будет перекрыта. Если что-то пойдет не так, Рута останется с тобой, Марек будет у кузницы, люди Эррена — на улице, но внутрь никто не войдет без Руты. Остан пойдет со мной. Эррен тоже.

Тивен перевел взгляд на Эррена.

— Он тоже уйдет?

В вопросе было непонятно что: облегчение или новый страх.

Эррен ответил сам:

— Если ты хочешь, я останусь у двери.

Я резко посмотрела на него.

Он не смотрел на меня. Только на сына.

Тивен молчал.

Это был плохой выбор. Если Эррен останется, мы потеряем человека, который может прочитать родовые знаки и открыть силой то, что нам не поддастся. Если он уйдет, Тивен может решить, что его снова оставляют. Если взять Тивена с собой — хуже всего.

Я ненавидела такие развилки.

Ребенок думал долго.

Потом спросил:

— Ты найдешь серых?

Эррен не поспешил.

— Попробую.

— И чистые руки?

— Если там есть след, я его увижу.

— А если она придет?

Мы все поняли, о ком он.

Вирна.

Эррен сказал:

— Тогда ее не пустят.

Тивен посмотрел на Руту.

Та поставила руки на бока.

— Мальчик, у меня сегодня в планах печь хлеб, кормить тебя и не впускать белые перчатки. Последнее я сделаю с удовольствием.

Тивен смотрел серьезно.

— А если с приказом?

— В моей кухне приказы плохо слышно. Там сковородки громче.

Он не улыбнулся, но, кажется, поверил ей больше, чем нам обоим.

— Иди, — сказал он наконец мне.

Слово было маленьким. Сухим.

Но от него в комнате стало тяжелее.

Я кивнула.

— Вернусь.

Он сразу поднял глаза.

Я поправилась:

— Буду делать все, чтобы вернуться.

Он принял этот ответ. Не потому что он был красивым. Потому что в нем не было лжи.

Мы собирались быстро.

Я взяла дорожную сумку с перевязками, солью, медными иглами, двумя пузырьками от ожогов и маленькой пластиной для проверки следов огня. Еще — шкатулку с ошейником. Оставлять ее в лавке было опасно, брать тоже. Но если мы найдем место, где его сделали или использовали, металл может отозваться на такую же глину, смолу или печать.

Эррен взял оружие, но не надел его в лавке. Вынес за дверь, только там пристегнул меч. Перчатки оставил.

Я заметила.

Тивен тоже.

— Руки, — прошептал мальчик.

Эррен остановился у порога и поднял голые ладони.

— Без перчаток.

Тивен кивнул.

Рута отдала мне маленький узелок с хлебом, сыром и сушеными яблоками.

— Если не съешь, вернешь. Если потеряешь, сама с тебя сниму шкуру.

— Заботливая.

— Расчет, как ты любишь.

Остан уже ждал во дворе. Плащ темный, сапоги перевязаны у щиколоток, нож у пояса, лицо спокойное. От этого спокойствия обычно становилось тревожнее. Люди вроде Остана не суетились перед дорогой не потому, что опасности нет, а потому, что давно умеют идти рядом с ней.

Мы вышли через задний двор.

Не через улицу.

Так меньше глаз. Меньше шепота. Меньше шансов, что кто-нибудь заметит направление.

Эррен отправил с нами только одного человека до городских ворот, дальше велел ему вернуться. Я не стала спорить. Больше людей — больше следов. А Серый приют, если он еще не пуст, услышит отряд раньше, чем мы увидим крышу.

У восточных ворот пахло мокрой глиной и навозом.

Мальчишки, которых нашел Остан, сидели у караульной будки под присмотром Марека. Кузнец выглядел так, будто временно стал городской стеной. Один мальчик прятал лицо в колени. Второй держал хлеб обеими руками и ел так быстро, что Рута бы наверняка стукнула его по затылку и велела жевать.

— Этот покажет место, — сказал Марек и кивнул на старшего.

Мальчишка поднял голову.

Глаза красные, губа разбита, на щеке грязь. Не злодей. Просто ребенок, которого взрослые снова поставили между страхом и чужой бедой.

— Имя? — спросила я.

— Пак.

— Кто дал мешок?

— Не знаю.

— Голос?

— Мужик.

— Лицо?

— Капюшон.

— Перчатки?

Пак моргнул.

— Нет. Руки... — Он посмотрел на Эррена и испугался еще сильнее. — Грязные были. В земле.

Серый, значит. Не чистые.

— Что сказал?

— Спрячешь мешок у лавки. До заката не трогать. Если спросит кто, скажешь, что нашел у склада. Если не сделаешь, сестру заберут.

— Куда заберут?

Он сглотнул.

— В приют.

Эррен стал неподвижным.

Я спросила:

— В какой?

Пак показал на восток.

— Серый. Только его вроде нет уже. Так говорили.

Остан присел перед ним.

— Дорогу покажешь до старой развилки. Дальше вернешься. Понял?

Пак кивнул.

— Я не знал, что там ребенок.

— Теперь знаешь, — сказала я. — Поэтому если вспомнишь что-то еще, скажешь Мареку. Не городскому писарю. Не стражнику. Мареку.

Мальчишка посмотрел на кузнеца.

Марек тяжело кивнул.

— Я слушаю хорошо. Особенно когда дети врут.