— Значит, заказ формулируем так, — сказала Элина. — Вернуть кухонной хранительнице возможность следить за порядком и помочь найти причину пропаж.

Мира испуганно посмотрела на Ним.

— Я не знаю, чем платить. У меня почти ничего нет. Только… — Она полезла в карман фартука и достала маленькую завёрнутую тряпицу. — Вот. Это моё. Медная пуговица от маминого платья и две катушки хороших ниток. Я прятала их на случай, если придётся чинить одежду. Ещё могу работать после кухни, мыть полы здесь или носить воду.

Элина посмотрела на скромный свёрток и вдруг остро, почти до боли, захотела отказаться. Нельзя брать с девчонки, которую и так гоняют по замку, последнюю память и запасные нитки. Но в голове тут же прозвучали собственные слова: “не брать даром”. Если она сейчас скажет “ничего не надо”, то сделает заказ милостыней, а Миру — просительницей. А мастерская, кажется, не любила ни милостыню, ни ложную щедрость.

— Пуговицу оставь себе, — сказала Элина. — Нитки я возьму одну катушку. Вторую оставь для одежды. И ещё плата: ты принесёшь мне список того, что чаще всего пропадает на кухне. Не слухи, а точно. Что исчезло, когда, кто заметил, где потом нашли, если нашли. Сможешь?

Мира кивнула так быстро, что растрепавшаяся прядь упала ей на лоб.

— Смогу. Я умею запоминать.

— Вот это ценнее пуговицы. Договор заключён?

Элина почему-то посмотрела на Ним. Кукла кивнула, и где-то под рабочим столом тихо звякнуло, словно маленький невидимый колокольчик отметил первую запись.

Книга заказов сама раскрылась.

Мира отшатнулась, но Элина уже не удивилась. Толстые страницы перевернулись до чистого места, по бумаге пробежал слабый золотистый отсвет, и на верхней строке проступили слова:

“Кухонная хранительница Чашка. Заказ принят.”

Ниже появилось: “Плата: одна катушка крепкой нити. Память о пропажах. Три ведра воды для мастерской.”

Элина прочитала и усмехнулась.

— Мастерская практичнее меня.

— Мастерская давно ждала возможности составлять счета, — сказала Ним. — Не лишайте её удовольствия.

Мира смотрела на раскрытую книгу так, будто перед ней не запись, а знак, что её испуг и ночной риск были не глупостью.

— Значит, она правда поможет? — прошептала девушка.

— Сначала попробуем помочь ей, — ответила Элина. — А потом посмотрим, что Чашка вспомнит.

Работа оказалась сложнее, чем починка Ним. У Ним была трещина — глубокая, но честная. У Чашки повреждение было злым и намеренно запутанным. Чёрная нить проходила не только через лицо и затылок, она в двух местах цеплялась за внутренний узор на груди. Стоило потянуть, и вышитая чаша начинала темнеть по краю. Элина почти сразу поняла: грубая сила испортит куклу окончательно.

Пришлось действовать иначе.

Сначала она очистила лицо мягкой тканью, смоченной чистой водой. Копоть сходила плохо, будто не хотела расставаться с деревом, но под ней проявились круглые щёки, тонкий нос, маленькие брови домиком и закрытые глаза с ресницами из тёмных нитей. Чашка не была красивой в светском смысле. Она была уютной. Такой, рядом с которой хотелось поставить горячий горшок, поправить полотенце на крючке и не ругаться лишний раз.

Потом Элина закрепила оторванную руку не на место, а рядом, чтобы не потерять мелкие детали. В плечевом узле сохранилась тонкая медная петля, но она была погнута. Ним подсказала, где лежит коробочка с запасными шарнирами, а Мира стояла рядом и подавала инструменты, стараясь не дышать слишком громко.

— Ты можешь сесть, — сказала Элина через некоторое время.

— Я не устала.

— Я устала смотреть, как ты не устала.

Мира смутилась, но всё-таки присела на край сундука. Ним одобрительно хмыкнула.

— Хозяйка, которая сажает заказчика, рискует испортить ему привычку страдать стоя.

— Значит, мастерская будет вредным местом для плохих привычек.

Элина работала медленно. Сначала нашла ложное крепление узла. Потом настоящее. Чёрная нить была спрятана под льняными волосами и продета через маленькую деревянную пластинку с вырезанным знаком. Знак выглядел незнакомым: не чаша, не ключ, не дверь. Скорее кривой крючок, похожий на зацепившийся коготь.

— Что это? — спросила она.

Ним подошла ближе. Её лицо сразу стало жёстким.

— Знак принудительного молчания. Не родовой. Чужой. Но сделан тем, кто видел старые печати Вальдов и попытался повторить их грязными руками.

— Кто в замке мог видеть старые печати?

— Управляющий. Старшие архивариусы. Те, кому разрешали работать с хозяйственными книгами. И те, кто умеет улыбаться так, будто ничего не понимает, пока все вокруг ошибаются.

Элина сразу подумала об Авелии, но вслух имени не произнесла. Слишком рано. Если она начнёт обвинять красивую гостью рода в первое же утро, то будет выглядеть ревнивой изгнанной женой, которая хватается за любую тень. Нет, ей нужны факты. Нити. Записи. Свидетели. Кукла, которая сможет вспомнить.

— Мы сохраним эту пластинку, — сказала Элина.

— Сохраним, — согласилась Ним. — И спрячем так, чтобы её не нашёл тот, кто будет искать.

Мира обняла себя руками.

— А он будет?

— Если узнает, что куклу не выбросили, — ответила Элина. — Поэтому на кухне никто не должен знать, что Чашка здесь.

— Но её уже хватились.

— Тогда скажи правду наполовину: ты испугалась и отнесла её в старый флигель, потому что не хотела, чтобы на кухне стало ещё хуже.

— Меня накажут.

Элина подняла глаза.

Вот оно. Настоящая цена первого заказа. Не магическая нить, не пуговица, не три ведра воды, а риск живой девчонки, которая и так стояла низко в доме Вальдов.

— Если тебя спросят, скажешь, что я сама забрала куклу, — сказала Элина. — Что встретила тебя у садовой дорожки и приказала отдать. Приказ леди Вальд пока никто официально не отменял.

— Но это будет неправда.

— Нет. Сейчас я действительно приказываю тебе так сказать.

Мира смотрела на неё с мучительным сомнением.

— Вы из-за меня поссоритесь с управляющим.

— Мира, я переехала в заброшенный флигель после родового собрания. Думаю, наши отношения с управляющим уже не отличаются особенной нежностью.

Ним тихо рассмеялась, и этот крошечный деревянный смех неожиданно снял напряжение. Даже Мира слабо улыбнулась.

Элина вернулась к работе. Чтобы снять чёрную нить, пришлось не резать, а распускать узел в обратном порядке. Серебряная игла поддевала петлю за петлёй, светлая нить удерживала родной узор Чашки, а Ним тихо подсказывала, какие движения лучше не делать. В какой-то момент чёрная нить дёрнулась сама и попыталась затянуться крепче. Элина почувствовала сопротивление в пальцах, будто держала не нитку, а чужое упрямое намерение.

— Не спорь с ней силой, — сказала Ним. — Она этого ждёт.

— А как?

— Покажи ей, что здесь есть другая работа.

Элина не сразу поняла. Потом посмотрела на знак чаши, на потускневший фартук, на оторванную руку. Чашка была создана не для борьбы. Её смысл был в порядке. Значит, и чинить её нужно было не как сломанную защиту, а как возвращение к делу.

Она взяла одну из катушек Миры — простую, крепкую, чуть неровную от долгого хранения. Нить была не магической, но хорошей. Настоящей. Из тех, что держат шов не потому, что сияют, а потому, что их пряли терпеливо.

— Для кухни, — сказала Элина негромко, будто обращалась не только к Мире и Ним, но и к самой кукле. — Не для страха. Не для сплетен. Не для чужих рук в кладовой. Для места, где должно быть тепло, порядок и честный счёт.

Она продела нить в иглу и начала укреплять край вышитой чаши. Стежки легли неровно — не потому, что рука дрожала, а потому что узор оказался незнакомым. Но после третьего стежка ткань под пальцами стала мягче, а после пятого чёрная нить на губах Чашки ослабла.

Мира тихо вскрикнула.

— Она моргнула!

Элина не подняла головы.

— Не отвлекай меня.

— Простите.

— И не извиняйся за каждое слово. Это тоже отвлекает.