— Простите, — сказал я как можно мягче. — Я не хотел вас напугать. Я Марк Винтер, повар из «Сытого Вепря», это мой кот Бекон. Мне нужен хозяин фермы, господин Сметанников. Мы можем с ним поговорить?

Доярка судорожно всхлипнула и вдруг опустилась обратно на ведро, закрыв лицо руками. Плечи её затряслись, и она разрыдалась.

— Да какой уж там разговор, — сквозь слёзы выговорила она, и её голос задрожал. — Не до разговоров хозяину-то. Вон, гляньте, чего натворили, ироды проклятые! Ночью пришли, вчерась, как стемнело. Человек десять, а то и боле, всё верхами, всё с оружием. Ворота высадили, забор поломали, во двор влетели и давай всё крушить. Хозяин-то наш, Степан Матвеич, мужик горячий, выскочил на крыльцо с дубиной, а они его враз скрутили. Били ногами, сволочи, на земле, а он им: «Не уйду, — кричит, — хоть убейте, а землю свою не брошу». А они ему в ответ: «Тогда подохнешь на своей земле, упрямый ты пёс». И били, пока он не затих…

Она зашмыгала носом, вытерла лицо передником и вдруг вскинула голову, и в её заплаканных глазах блеснула такая ярость, что я невольно отступил на полшага.

— А я что? А я ничего не могла! — выкрикнула она, и в её голосе зазвенела злость, уже не на налётчиков, а на саму себя. — Стояла у стены, как дура, и дрожала! Вилы в руках были, а я их поднять не посмела! Смотрю, а хозяина-то по лицу сапогами, а я стою, и ни с места. До сих пор себя простить не могу.

Она замолчала, тяжело дыша, и по её щекам снова покатились слёзы, но теперь она их не вытирала. Бекон, который к этому моменту уже вылакал молоко, подошёл к ней, сел рядом и ткнулся носом в её руку, заурчав. Женщина вздрогнула, посмотрела на кота и неожиданно улыбнулась.

— А меня Марфой звать, — сказала она уже тише, погладив Бекона по голове. — Доярка я. Последняя, кто остался-то. Все работники ещё вчерась разбежались, как узнали, что князь за ферму взялся, а я нет. Кто ж коров-то бросит? Они же живые, им больно, вымя распирает, а подоить некому. Я одна на тридцать голов. Вот сижу, реву, а молоко-то пропадает. Ведро за ведром выливаю, потому что сбывать некуда. Никто не едет, все боятся. А Степан Матвеич… — она опять всхлипнула, — он второй день у себя в комнате. Не ест, не пьёт, лежит и в потолок смотрит. Всех работников рассчитал, сказал, чтобы уходили, пока целы. А я ему: «Куда ж я пойду, Степан Матвеич? У меня ж ни кола ни двора, всё здесь». А он отвернулся и молчит. Сердце рвётся на это смотреть.

Я выслушал её, не перебивая, и когда она замолчала, принял решение.

— Марфа, — сказал я, — я могу помочь.

Она удивлённо посмотрела на меня и перевела взгляд на Бекона, будто спрашивая у него, серьёзно ли я говорю. Кот лениво приоткрыл один глаз и, казалось, пожал плечами — мол, хозяин у меня странный, но своё дело знает. Потом вывернулся из-под руки и вернулся к молоку.

— Вы доить умеете? — спросила Марфа с сомнением. — А то мне одной, честно скажу, не управиться. Тридцать голов — это ж не шутка.

Бекон, услышав это, перестал лакать и уставился на меня с таким выражением, будто сама мысль о том, что я умею доить коров, невероятно его развеселила. Я невольно рассмеялся.

— Нет, доить не умею, но я умею готовить. А раз хозяин отказывается от еды, значит, ему нужно такое блюдо, от которого он не сможет отказаться. Покажите мне дом, Марфа. Я попробую достучаться до вашего Степана Матвеевича.

Марфа помолчала, потом решительно кивнула и поднялась. Слёзы её высохли, и теперь в её глазах горела упрямая надежда.

— Ладно, пойдёмте. Только я вас предупреждаю, у хозяина крутой норов. Он сейчас на всех зол, и на себя в первую голову. Но, — она вздохнула и развела руками, — хуже-то уже не будет.

Она повела меня через двор к добротному срубу с резными наличниками на окнах и массивным крыльцом под навесом. Наличники были выкрашены в синий цвет, но краска уже облупилась, а резьба местами была повреждена ударами. Дверь висела криво, одна петля была вырвана с мясом, и на косяке темнели глубокие царапины от меча. Внутри от порядка не осталось и следа. Пол в сенях был залит молоком, и теперь лужи стояли повсюду, смешанные с грязью чужих сапогов.

Марфа, увидев это, сжала кулаки и пробормотала сквозь зубы что-то очень нелестное в адрес княжеских вышибал и их матерей. Дом внутри был просторным и даже уютным, несмотря на вторжение наёмников. Стены здесь были обиты деревом, на полу лежали домотканые половики, сейчас перепачканные и сбитые в кучи. Доярка вела меня по коридору, и я заметил, как она останавливалась возле каждой лужи, и стискивала зубы. Видно было, что этот дом для неё не просто место работы, нечто большее.

Наконец, мы подошли к двери в конце коридора. Марфа остановилась, прислушалась и покачала головой.

— Там он. Второй день никого не пускает. Я ему и щи носила, и хлеб свежий — всё на пороге оставил. Даже не притронулся.

Я кивнул глянул на Бекона, потому что он встал на задние лапы и стукнул по двери. Да, Сметанников точно ещё жив.

— Марфа, — тихо сказал я, — идите пока к коровам. Я вас позову, когда будет нужно.

Женщина хотела возразить, но, взглянув на моего кота, передумала. Она кивнула и быстро ушла по коридору, только сапоги тяжело застучали по деревянному полу.

Едва мы остались одни, я настойчиво и очень громко постучал.

— Степан Матвеевич! Это Марк Винтер, повар из «Сытого Вепря». Откройте, дело есть.

Несколько мгновений стояла вязкая тишина, нарушаемая лишь лёгким стуком кошачьей лапы об дверь.

— Я никого не принимаю, — раздался хриплый голос.

— Как бы не так, — ответил я и толкнул плечом дверь.

Она хоть и была заперта, но от моего удара — спасибо Силе от Системы, — отлетела в сторону. И моему взгляду открылась просторная комната, которая служила хозяину кабинетом и спальней одновременно. Стол у окна был перевёрнут, бумаги рассыпаны по полу, и на них темнел отпечаток грязного сапога. У стены стояла кровать с изголовьем с глубокой зазубриной от меча. На ней и сидел Степан Матвеевич Сметанников, тяжело привалившись к стене.

Крепко сбитый мужик, в льняной рубахе, сейчас порванной на плече и покрытой бурыми пятнами. Руки у него мощные, какие бывают у людей, привыкших с детства работать. Голова у него была замотана чистой тряпицей, сквозь которую проступало тёмное пятно. Лицо у Сметанникова было красным от жара, а светло-серых в глазах горела смесь боли и ярости.

Он поднял на меня тяжёлый взгляд и процедил сквозь зубы:

— Сказал же, никого не принимаю. Уходи.

Я не двинулся с места, замерев на пороге. Бекон проскользнул между моих ног в комнату, обнюхал перевёрнутый стол и уселся посреди комнаты, переводя взгляд с меня на хозяина.

— Степан Матвеевич, — начал я спокойно, — я знаю, что случилось. Князь перекрыл вам подъезды, а вчера прислал вышибал. Они вас избили, разгромили хозяйство и велели убираться. Я здесь не от князя, он и мой враг тоже.

— Общий враг? — Сметанников горько усмехнулся и поморщился от боли. — И чем же ты, повар, воюешь с князем? Булки ему несвежие продаёшь?

— Я не опустил руки, — ответил я ровно. — Восстанавливаю трактир, ищу надёжных помощников, чтобы противостоять князю. Этого достаточно для начала?

Сметанников уставился на меня внимательнее, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на интерес, но он быстро погасил его и отвернулся.

— Это всё слова. А у меня здесь… — он обвёл рукой комнату, — всё прахом пошло. Двадцать лет хозяйство строил, а они за одну ночь всё разнесли. Работников нет, скоро коров будет нечем кормить. Ты предлагаешь мне куда-то сбыть молоко? Да кому оно нужно, если князь сказал: «Кто купит у Сметанникова, тот заплатит втрое»? Ты мне ничем не поможешь.

Он замолчал, и я видел, как тяжело ему даётся каждое слово. Он злился на свою беспомощность, и это жгла его изнутри, не находя выхода.

Я не стал спорить, а развернулся и вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Бекон успел проскочить вперёд меня и теперь ждал в коридоре. Ждать, пока Сметанников согласится на переговоры, было бессмысленно. Его нужно было сначала накормить, а уже потом разговаривать о деле.